Артём Март – Шпионские игры (страница 11)

— Я, товарищ капитан.

По невысокому росту и широким плечам второго мужчины я понял, что это был Шарипов. Оба капитана немного ускорили шаг, поспешив мне навстречу.

Когда мы встретились, они замерли передо мной. Ни Наливкин, ни Шарипов несколько мгновений не говорили ни слова. Первым эту тишину нарушил капитан «Каскада».

— Живой, — с каким-то облегчением в голосе проговорил он. — Живой, зараза!

— Так точно, — сказал я с лёгкой улыбкой. — Я…

Наливкин не дал мне договорить. К моему удивлению, «каскадовец» шагнул ко мне и заключил в крепкие объятия. Сильно похлопал по спине.

— Ух! Молодчина! — радостно сказал он. — Молоток! Один остался и вышел! Наш отход прикрыл!

Повесив руку мне на плечи, он обратился к Шарипову:

— Ну вот, капитан, а ты сомневался в нём! Представляешь, Сашка⁈ Товарищ капитан думал, ты не вернёшься!

Я заглянул в глаза Шарипову. Тот не выдержал моего взгляда. Смутившись, опустил глаза и едва слышно прочистил горло.

— А ведь он мне про тебя, Сашка, сам рассказывал разные истории! — не унимался развеселившийся «каскадовец». — Сам же рассказывал, а сомневался!

— У товарища капитана работа такая — сомневаться.

Я кривовато ухмыльнулся.

— Как? Как ты умудрился всё это провернуть? — допытывался Наливкин. — Я, грешным делом, думал, что ты уже и не жилец! Умом, понимаешь ли, думал. А душа подсказывала, что вернётся Селихов! Что душманскому отродью его так просто не взять!

— На некоторое время они отстанут от нас, — сказал я. — Но всё же могут возобновить преследование.

— Могут, — кивнул Наливкин, посерьёзнев. — Но будут как слепые котята. Они не знают, по какому пути мы зашли. Я вообще сомневаюсь, что они хорошо ориентируются в этих местах. Ай! Да ладно! Что мы заладили⁈ Пойдём, поешь. Нарыв с Малининым пошли выйти на связь с нашими. Минут десять — и будем сниматься с места. Всё равно нужно поторапливаться. Времени всё меньше.

— Как Искандаров? — догадавшись, к чему клонит Наливкин, спросил я.

Капитан тут же помрачнел. Мне показалось, что и особист тоже. Их молчание оказалось красноречивее любого ответа.

— Понятно, — сказал я холодно. — Тогда нам надо скорее выходить.

Глядя, как Наливкин подтягивает подпругу своего гнедого в яблоках жеребца, я ложкой поковырялся в банке с тушёнкой. Выбрал самый, как мне показалось, жирный кусок и отправил его в рот.

Потом глянул на наших спасённых пленников. Тахмира со своей мамой притихли, сидя на каком-то брёвнышке. Афганец, расположившийся прямо на земле, казалось, спал. Кто-то из наших дал ему плащ-палатку. Он укутался в неё чуть не с головой. Весь сжался калачиком, стараясь защититься от ночной прохлады.

Мать Тахмиры тоже спала. А вот девочка — нет. Я видел, как её взгляд, неотрываясь, упирался прямо в меня.

Я отставил пустую банку тушёнки. Поднялся. Медленно, выбирая место, куда наступить, чтобы выходило не слишком громко, пошёл к ним.

Потом опустился рядом с девочкой. Тахмира моргнула. Глаза её были большими и беловатыми в темноте.

Не сказав ни слова, я полез за пазуху. Достал её деревянную коровку и снял с шеи. Протянул девочке.

Та уставилась на мою грязноватую руку, в которой покоился медальончик. Потом снова подняла на меня взгляд. Я ей ухмыльнулся. «Не бойся. Возьми. Это принадлежит тебе», — говорила моя улыбка.

Тахмира пошевелилась, чтобы забрать коровку. Движение её, мягкое и едва слышное, всё же разбудило женщину. Та сонно закопошилась, но, увидев меня, вздрогнула, вся сжалась, обхватила девочку руками.

— Тихо. Всё хорошо, — спокойным, доброжелательным тоном проговорил я. — Я не хотел вас разбудить. Вот.

Я показал медальончик и ей.

Мать девочки смотрела на меня сначала испуганно, а потом с настороженностью.

— Это Тахмиры, — сказал я.

Женщина что-то бросила девочке на пушту. Та тихо ответила. Отвернулась.

Потом Тахмира потянулась своей тонкой, словно тростинка, ручкой к коровке. Аккуратно взяла медальон с моей ладони. Я ей ухмыльнулся. Когда хотел уже убрать руку, увидел, что женщина тянется ко мне.

Удивлённый, я смотрел, как она сухими своими, плосковатыми от тяжёлой работы руками сжимает мою ладонь.

А потом она заговорила на пушту. Говорила долго и тихо. Растягивая каждое слово так, будто от этого я смогу их понять. Конечно же, я не понял.

— Она сказала… — внезапно раздался голос Наливкина у меня за спиной.

Я обернулся.

— Сказала, что никогда не сможет простить нас за смерть её сына.

Голос капитана звучал тихо. А ещё — скорбно.

— Но она благодарна, что мы спасли её дочь.

— Скажите ей, товарищ капитан, что я это понимаю.

Он передал. Женщина кивнула.

Как я узнал позже от Наливкина, разговаривавшего с матерью Тахмиры, когда мы уже отправились в путь, девочка спаслась благодаря Ясиру.

Когда душманы остановились в подгорном кишлаке, парень видел, что его новые «товарищи» сделали с девочкой. А потому попытался спрятать её от них.

Рискуя жизнью, Ясир стянул попону у одного из «духов». Отдал её Тахмире, чтобы та не замёрзла ночью, после того как душманы уйдут.

Когда большая часть разъезда уснула, Ясир с Тахмирой на руках умудрился проскользнуть мимо часовых и выйти из лагеря, чтобы отвести девочку в безопасное место — в небольшую пещеру, что подвернулась ему на самом верху кишлака, у усадьбы. Как оказалось, пещера эта вела в систему колодезных туннелей под кишлаком.

Мать Тахмиры, которую, к слову, звали Муслима, знала, что Ясира наказали за то, что его сестра убежала. Наказал его лично один из душманов, побив палкой.

Муслима говорила, что Ясир очень сожалел о том, что произошло. Сожалел, но не знал, что ему делать. Он не думал, что всё обернётся так, как обернулось. И даже несмотря на всё это, он старался помогать своей оказавшейся в плену матери. Помогать хотя бы тем, что он будет рядом с ней.

Именно поэтому Ясир и оказался у темницы. Он был одним из тех молодых душманов, кому предписывалось стеречь пленников.

Ну что тут можно было сказать? Мальчишку обманули. Он стал жертвой предрассудков и антисоветской пропаганды. А потом поплатился за это. И всё же мне было жаль парня. В конце концов, он не заслуживал того, что с ним случилось. Оказался лишь очередной жертвой этой войны.

Минут через пять пришли Малинин с Нарывом. К этому моменту мы уже собирали лагерь, чтобы немедленно отправиться в путь.

— Ну? Как обстановка? Докладывай, — спросил капитан «Каскада».

Малинин ответил не сразу. Он переглянулся с Нарывом. Я заметил, что оба солдата были чернее тучи.

— Не всё у нас так радужно, товарищ капитан, — вздохнул Малинин, поправляя лямку сумки радиостанции на своём плече.

Наливкин не выдал беспокойства:

— Давай, не мни сиськи. Что у нас пошло не по плану?

— Наших не подобрали, — решился Малинин. — «Новобад» за ними не пришёл.

Наливкин, собравшийся опуститься, чтобы начать паковать свой вещмешок, замер. Переглянулся сначала с особистом, потом со мной.

— Так, — выдохнул он. — Давай-ка поподробнее.

Нафтали лежал на большом ковре из верблюжьей шерсти. Сплетя руки на груди, он сощурился. Отвёл взгляд от лампочки, висевшей под тентом палатки и питающейся от аккумуляторов.

Он не обращал внимание на боль. А она была серьёзной. Каждый осколок, что доставал из его ног и торса санитар, отдавался невероятной, острой болью во всём теле.

Нафтали было всё равно. Голову его занимали совершенно другие мысли. Душу терзали другие чувства, доселе незнакомые командиру «Чохатлора».

«Почему я испугался? — крутилось у него в голове. — Почему этот мальчишка заставил меня испытывать такой страх?»

Не было больше ни Саида Абади, которого нужно вытащить из советского плена. Не было больше разведчика, который являлся главной целью пребывания «Чёрного Аиста» в этих местах.

Только он наполнил весь разум Нафтали. Шайтан.