Артём Март – Позывной: "Дагдар" (страница 10)

— Ты считаешь меня убийцей, — проговорил он, и в голосе его зазвенела привычная гороховская злоба, которую я знал так хорошо. — Думаешь, я специально пальнул? Думаешь, хотел так с самого начала? Потому что злой, да? Потому что в детдоме меня тамошние пацаны били и один раз чуть не убили? А теперь… Теперь я сам кого хочешь убить могу, так?

Я молчал. Смотрел на него.

— Не-е-е-ет, — протянул Горохов. — Это всё ты со своими переговорами… Ты их жалел, прапор! Жалел! А они наших жгли! Душманы бы нас не пожалели, если б дорвались!

Голос его срывался, но в этом срыве не было слабости. Только злость. Глубокая, застарелая, как эта банная грязь.

Я ему не ответил. Ждал, пока выговорится. Чтоб получше впиталось то, что я хотел ему сказать.

— Думаешь, ты первый, кто меня судит? — Горохов вдруг подался вперёд, и я увидел, как блеснули его глаза в полумраке. — А Пожидаев? Тот тоже… всё учил, как жить. Как солдат строить. Умник, блин. Правильным всё притворялся. А сам…

Он замолчал. Резко, будто поперхнулся. Отвёл взгляд, уставился куда-то в угол, на груду старых тазов.

Я ждал. Где-то далеко тарахтел генератор. Короед грыз древесину где-то в дверном косяке.

Горохов молчал долго. Пальцы его, сжатые в кулаки, побелели на костяшках. Потом он выдохнул — шумно, со свистом, будто из него выходил весь воздух разом.

— Не убивал я его, слышишь? Не убивал! И уже говорил тебе об этом! И сегодня я ни в чём не виноват! Я солдат! И поступал, как солдат, слышишь, прапор?

Он снова замолчал. Уронил голову на руки, упиравшиеся локтями в колени.

— Мы с Фоксом тогда на тропе были, — заговорил он, и голос его стал глухим, чужим. — Он сверху шёл, Пожидаев. Тропа узкая, осыпь. Ты сам знаешь, какие там тропы. Шаг в сторону — и всё.

Он тяжело сглотнул. Так, будто сглатывать было нечего.

— Прапор сам попёрся. Мы с Фоксом пошли встречать его. А вдруг чего?

Он поднял взгляд на меня.

— Он оступился. Я успел его за руку схватить. Держал. А Фокс… Фокс кричал, чтоб я держал, сам лез, помочь хотел… — Горохов говорил и говорил, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он вытаскивал их из себя клещами. — А камень подо мной пополз. Я понял: если не отпущу — мы оба полетим. Вдвоём. Я держал, пока мог. А потом…

Он вновь замолчал.

— Пальцы разжались, — сказал Горохов. — Сами. Не слушались. И он… полетел. Я слышал, как он о камни… как хрустело…

Он закрыл глаза. Лицо его, злое, дерзкое, вдруг стало чужим — беззащитным, каким-то пацанячьим, испуганным.

— Мы не смогли. Ничего не смогли. А когда спустились — он уже… — Горохов провёл ладонью по лицу, размазывая пот и грязь. — И тогда на меня, сам не знаю, что нашло. Я схватил Фокса и сказал, чтоб он помалкивал. Что мы ничего не видели. Что были на посту, когда он упал, — Горохов облизнул распухшие губы. — Испугался я тогда. Испугался так, что пригрозил сначала Фоксу, а потом и остальным моим, что если кто проболтается — собственными руками придушу. Думал… Думал, что все забудут, когда следствие пройдёт.

Горохов шмыгнул носом.

— Но никто не забыл. Все решили, что я его столкнул. Что я… мразь. Что это я убил прапора. Фокс молчал, я молчал. Все молчали. И следствие ничего подозрительного не обнаружило. Шёл, сорвался. Всё.

Он открыл глаза. Посмотрел на меня. В этом взгляде не было злобы — только усталость и боль.

— Тогда я испугался, прапор. Но теперь ничего не боюсь. Было у меня в жизни всё: и битым я был, и подсудным. И везде виноватым. Но теперь я не боюсь. Будь что будет, — Взгляд его стал злей. Черты лица ожесточились. — И ты можешь судить меня сколько хочешь. Мне плевать.

Я смотрел на него. На этого злого, упрямого, сломленного человека, который шесть часов назад готов был меня убить, а сейчас сидел передо мной и трясся, как осиновый лист.

— Я не судить пришёл, Дима, — сказал я. — Я хотел понять: ты сам-то понял, что сегодня сделал?

Он смотрел на меня исподлобья. Молчал.

— Тогда, с Пожидаевым, ты не смог его удержать. Гора, осыпь, случай. Ты не виноват в его смерти. Даже спасти пытался, но не вышло. — Я говорил спокойно. Беззлобно. Ведь не чувствовал ненависти к этому человеку. В ней просто не было никакого смысла. — А сегодня ты нажал на спуск сам. Добровольно. Мне не жаль тех духов. Они сами решили уйти в горы. Сами решили напасть на наш конвой. Но ты убил языка, который нужен был нашей разведке. И получи КГБ его, эта война могла бы измениться, Дима.

Он дёрнулся, хотел что-то сказать, но я не дал.

— Сегодня ты повёл себя не как солдат, — продолжал я. — Ты не выполнил приказа. Не выполнил боевой задачи. Ты с самого начала собирался только мстить. И ладно бы этой своей местью ты доставил проблем только себе. Но ты доставил проблем всем.

Горохов молчал. Смотрел куда-то в пол, в тёмную, сухую землю. Руки его, лежащие на коленях, перестали дрожать. Он просто сидел и молчал.

Я поднялся. В бане было холодно. Этот холод пробирался под китель, но я не чувствовал его. Просто не обращал внимания.

— И твои ошибки теперь придётся исправлять мне.

— Что? — удивился Горохов. — Причём тут ты? Какие, на́ хрен, ошибки?..

— Подумай над тем, что я тебе сказал, — ответил я, отворяя дверь. — Очень хорошо подумай.

— Какие, на́ хрен, ошибки⁈

— Бывай, Дима.

От автора:

Атмосфера Смуты. Начало 17-го века! Клубок интриг и битва за престол. Татары, немцы, ляхи, бояре. Сильный герой проходит путь от гонца до господаря.

Цикл из 12-и томов, в процессе.

✅ Скидки на все тома

Глава 6

Я вышел из бани и вдохнул полной грудью. Воздух снаружи показался сладким — настоянным на полыни, пыли и солярке, но сладким.

Не теряя больше времени, я направился через плац к КП.

Надо было узнать, когда приедут особисты. Языка мы потеряли, да. Однако последним, кто допрашивал седого душмана, был я. И мне было что сказать комитетчикам. Нет, я не хотел передавать сведения о Махди по связи или в письменном виде. Нужно было сказать лично. В глаза. Чтобы меня правильно поняли.

Американец был важен для КГБ. Ещё на курсах Орлов пытался завербовать меня, чтобы я помог разыскать Стоуна. Ведь, в сущности, я был единственным, кто знал его. Кто видел его в лицо, провел с ним какое-то время и мог с точностью опознать.

Я не знал, как развивался мировой скандал вокруг «Пересмешника», но, судя по тому, как сильно конвой торопился доставить седого в мангруппу, он был нужен. И я понимал зачем.

КГБ хотело узнать всё о том, где начать поиски Стоуна. Ведь если СССР заполучит этого сукина сына, который так много знает, то ни США, ни Пакистан не смогут вывернуться из скандала. Им просто придется признать, что Пакистан — вассал Америки, пытался обострить геополитическую ситуацию в Афганистане и, тем самым, загнать Союз в ловушку. И тогда это изменит всё.

Однако я не собирался передавать особистам информацию просто так. Я собирался заключить с ними договор. Договор, который поможет мне вытащить брата. Если он еще жив.

У входа в землянку КП стоял Коршунов. Прислонившись спиной к дверному косяку, он держал целую кипу бумажек и хмурился, вчитываясь в них. То и дело замполит поправлял очки и беззвучно шевелил губами. Когда увидел меня — дёрнулся, выпрямился, будто его током ударило. Лицо у него было встревоженное, глаза бегали. Замполит всегда нервничал, когда что-то шло не по плану, а сейчас всё пошло не по плану капитально.

— Селихов? — удивился он, снова поправляя большие очки. — Ты к Семён Евгеньичу?

— Да, — ответил я коротко. Голос прозвучал несколько более строго, чем нужно было бы.

Коршунов шагнул вперёд, заслонил мне дорогу. Бумажки он прижал к груди, словно студент, спешащий на пары.

— Не ходи сейчас, — сказал он вполголоса, почти шёпотом. — Не время. Он… сам не свой.

— А когда будет время?

Он замялся. Неловко утер нос рукавом, стараясь при этом не выронить документов.

— Я серьёзно, Селихов. Он уже доложил в штаб. Всё доложил. Про конвой, про пленных, про Горохова. — Коршунов говорил быстро, захлёбываясь словами, будто боялся, что я перебью его. — Теперь ждёт. И… сам понимаешь, в каком он состоянии.

Он опустил взгляд. Шмыгнул носом и как-то робко добавил:

— Не ходи, а? Зайди к нему попозже.

— Это приказ?

— Да что толку приказывать? — пожал плечами Коршунов. — Всё равно ж попёрся. Это просьба. Не ходи, пожалуйста.

Я смотрел на него и видел, как дёргается его кадык. Замполит боялся. Боялся того, что будет дальше. Что приедут особисты, начнут копать, и всем достанется.

— Особисты когда приедут? — спросил я.

Коршунов отвёл взгляд. Посмотрел куда-то в сторону, на тёмные силуэты БТРов, на курилку, где сидели свободные от нарядов бойцы.

— Не знаю, — ответил он глухо. — Они редко предупреждают о прибытии. Может, завтра. Может, послезавтра. Может, через неделю.