Артём Март – На заставе "Рубиновая" (страница 47)

— Кто ещё живёт на этой улице? — спросил я.

Старейшина замешкался. Его пальцы, перебирающие чётки, сбились, и несколько костяных бусин глухо стукнули друг о друга.

— Там… — он неопределённо махнул рукой вперёд, — в конце… живёт Карим. Гончар. Тихая семья. У него жена, дети. Он честный человек, никогда ни во что не вмешивается.

Слишком быстро он ответил. Слишком гладко говорил. Слишком подробно описал.

Я остановился.

Старейшина замер, не дойдя до меня шага. Его родственники — тот с воловьим подбородком и второй, со взглядом как у хорька, — переглянулись.

— Значит, — сказал я, глядя на глухой дувал в конце улицы, — спросить нечего.

Между нами повисла пауза.

— А спросить всё равно надо, — заключил я наконец и направился к дому.

— Давайте сначала зайдём к старому Мустафе, — засеменил за мной старейшина. — Он торгует посудой на базаре. Может быть, он что-то видел?

— Успеется, — отмахнулся я.

— Ну… ну может быть, тогда посетим наёмного пастуха Мехмета Хали? Он живёт вон в том доме! Славится великим сплетником. Ходит везде и много знает. Может, он что-то скажет нам?

Я не ответил старейшине. Лишь приблизился к калитке, вставленной в несколько великоватый для неё проём, проделанный прямо в дувале.

Старейшина дёрнулся было за мной, но я уже положил ладонь на шершавое, выгоревшее на солнце дерево. Доски были тёплыми, хранили дневной жар. Где-то за дувалом, в глубине двора, тихо всхлипнул ребёнок — и тут же замолк, будто рот его прикрыли ладонью.

Я обернулся к старейшине.

— Позовите его, — сказал я. — Будем знакомиться с гончаром.

— Карим бывает дома поздно, — спрятал взгляд старик. — Он ездит в соседний кишлак. Там продаёт глиняные чашки и котелки. Его может не быть сейчас дома. И…

Закончить он не успел. Всё потому, что я постучал в калитку сам.

В сарае пахло сырой глиной, старой кожей и овечьим помётом, въевшимся в земляной пол за долгие годы. Этот запах был для Карима привычным, почти родным — он работал здесь каждый день, месил глину, обжигал кувшины в печи за сараем. Но сейчас запах казался удушливым, смешиваясь с резкой вонью йода и пота.

Карим стоял у входа, припадая на больную ногу. Он почти не чувствовал её — страх бежал по жилам быстрее крови, заглушая боль.

— Они уже здесь, — голос его срывался, переходил на шипение. — Ходят по домам. Старейшина ведёт их. Если спросят у меня — я не смогу врать. Вы должны уйти. Немедленно!

Забиулла лежал на топчане, укрытый старым, залатанным чапаном. Лицо его было бледным, как выбеленная стена, на лбу блестела испарина. Дышал он часто, с присвистом, и каждый выдох отдавался в его груди булькающим хрипом.

Внезапно он приподнялся на локте, пытаясь сесть. Рука подломилась, и он глухо выдохнул сквозь стиснутые зубы. Незнакомец, которого привёл Забиулла, придержал его. Помог опуститься на ложе.

Имени этого странного человека Карим не знал. Вернее, не знал настоящего. Забиулла представил его как некоего Али. Просто Али — и ничего больше.

— Карим… мы уйдём. Я встану… сейчас… — зашипел Забиулла сквозь зубы.

Он не встал. Даже приподняться толком не смог.

Али сидел на корточках у топчана, спиной к Кариму. Его пальцы, уверенные и быстрые, сматывали окровавленный бинт. Рядом, на перевёрнутом ящике, стояла фляжка со спиртом, валялась горстка сушёных трав.

Али даже не обернулся на крики Карима.

— Не ори, — сказал Али холодно, почти равнодушно. — Только хуже делаешь.

— Хуже⁈ — Карим шагнул вперёд, забыв о больной ноге. — Я просил тебя! Я говорил: не выходи на улицу! А ты не послушался! А ты… ты пошёл! И они увидели тебя! Узнали!

Али резко обернулся. В его взгляде не было злости — только ледяная, суровая усталость человека, которого загнали в угол и заставляют оправдываться за само своё существование.

— Я пошёл искать лекарство для него, — кивнул он на Забиуллу. — А не шататься по базару без дела. Ты понимаешь, что он умрёт, если мы не собьём жар? Через сутки начнётся заражение крови. Он будет гнить заживо.

Карим открыл рот, чтобы что-то ответить, но слова застряли в горле.

Али уже отвернулся, снова склонился над раной Забиуллы. Его голос стал тише, почти беззвучным — он обратился к Забиулле.

— Знаешь, дружище, а ведь сегодня я в очередной раз убедился, как тесен мир.

— Тебе… тебе не нужно было выходить… — простонал Забиулла.

— Это уже не важно. Знаешь, что важно? Комми, которые шастают теперь по кишлаку, возглавляет один мой старый… хм… знакомец.

— К-какой знакомец?

— Один парень по фамилии Селихов. Мы познакомились с ним на Катта-Дуване.

— Где… где ты предал меня и кинул умирать? — закашлялся Забиулла, подавившись слюной.

— Да, именно там, — непринуждённо ответил Али.

От их разговора у Карима захватило дыхание. Раненая нога заболела ещё сильнее.

— Странное совпадение, не находишь? — несколько задумчиво проговорил Али.

Карим замер.

Он не понял смысла этих слов. Кто такой Селихов? Причём здесь далёкое ущелье Катта-Дуван? Какая разница, где они встречались?

Но он почувствовал холод.

Холод, исходивший от этого человека с ножом на поясе и пустыми глазами. Связь между ним и тем шурави, что стучался сейчас в дома Каримовых соседей, витала в воздухе, невидимая, но осязаемая, как запах дождя перед грозой.

— Убирайтесь, — прошептал Карим. — Убирайтесь из моего дома. Сейчас же.

Стоун не шелохнулся.

— Ты слышишь⁈ — голос Карима сорвался на крик. — Из-за вас моя семья! Мои дети! Все они в опасности! Старейшина… он убьёт меня! Если не убьют ваши! Убирайтесь, я сказал!

Он бросился вперёд, схватил Али за плечо, рванул на себя.

В то же мгновение мир перевернулся.

Карим не увидел, как нож появился в руке Али. Просто вдруг сталь упёрлась ему под подбородок, задирая голову вверх, заставляя смотреть в низкий, тёмный потолок сарая. Лезвие было холодным и острым — Карим чувствовал его кожей, каждым нервом.

Али смотрел на него снизу вверх. Его лицо было спокойным. Совершенно, пугающе спокойным.

— Заткнись, — прошипел он тихо, угрожающе. — Своим воем ты сам накликаешь беду. И на себя, и на нас.

Он чуть нажал на нож. Карим почувствовал, как лезвие вдаётся в кожу, и замер, боясь даже сглотнуть.

— Хочешь спасти семью, — продолжал Али тем же ровным, убийственным тоном, — сделай так, чтобы старейшина ни о чём не догадался.

Карим до боли стиснул зубы. Чувствовал, что не может сглотнуть, так сильно задрал он голову.

— Иначе…

Али не договорил. Не нужно было.

Карим стоял, задрав голову, чувствуя, как по спине буквально струится холодный пот. Он смотрел в потолок, на старые прогнившие балки, и понимал, что сейчас, здесь, в его собственном сарае, его жизнь висит на волоске.

— Стоун…

Голос Забиуллы был слабым, почти беззвучным. Он приподнялся на локте, с трудом повернул голову.

— Не надо… он не враг…

Али, которого назвали странным, другим именем, не обернулся. Но нож медленно, очень медленно опустился.