Артём Март – На афганской границе (страница 42)

За ней появился и отец. Высокий, плотный, с грубым от южных ветров и солнца лицом, он протиснулся следом.

— Папка!

Я поспешил к родителям. К тем, кто ушел из моей жизни много-много лет назад. А теперь вот появился снова. Я был счастлив. Счастлив, что судьба подарила мне второй шанс увидеть сначала брата Сашку, а теперь и их.

Не успел я подбежать, как мама тут же кинулась мне на шею. Прижалась ко мне теплой своей грудью. Обвила полноватыми руками.

— Сашка! Уж боялась, что сегодня тебя и не разыщем! — Сказала она, приложив руки к моим щекам.

В маминых глазах стояли слезы радости. Не удержавшись, она спрятала лицо, снова прижавшись им к моей груди.

— Сынок, — сдержанный обычно отец растопырил свои медвежьи объятья и захватил ими нас с мамой разом.

Грубое, истерзанное тяжелой работой лицо отца, показалось мне сейчас мягким и добрым. Полные его, обветренные губы заиграли счастливой улыбкой.

— Ну, ну, чего ты к сыну прицепилась⁈ Задушишь, квочка! — Смешливо посетовал он.

— Ой! Да отстань ты! — Отмахнулась мама, утирая слезы, — дай наобниматься!

Папка хрипло рассмеялся.

— Ну ты, сын, даешь! Еще с пункту на границу не уехал, а уже медаль! — Отец снова расплылся в улыбке, — кому из мужиков на гараже расскажу — не поверят, ей бо!

— Как вы? Как доехали-то? — Спросил я и оторвал маму от груди, заглянул ей в блестящие глаза.

— Да хорошо, хорошо доехали, — она принялась утирать слезы синеньким платочком. — Как тебе тут было? Не обижали?

— Хах! Сашка у нас сам кого хочешь обидит! — Отец положил мне на плечо тяжелую руку, — Ух! Каких сынков вырастили! Прям не нарадуюсь! Настоящие бойцы!

— Какие бойцы⁈ Ты на него глянь! Исхудал! Не то что Пашка! Тот в своем десантном раздался в плечах так… что… А шея у него какая? Не обнять!

— Вы были у Пашки? — Спросил я. — Как он там?

— Хорошо, — посерьезнел отец, — два дня тому мы были у него на присяге. Потом остановились у местного моего приятеля дома. Подождать хотели, когда ты тоже станешь принимать.

Отец поджал губы. Глаза его тоже вдруг заблестели, и он нахмурился, стараясь скрыть этот блеск под мощным надбровьем и пушистыми бровями.

— Гордость вы наша, — хрипло проговорил отец. — Гордость и отрада. Подумать только, такие шалопаи были. И тут на тебе… Выросли…

— Какие шалопаи? Какие шалопаи? — Стала возмущаться мама, — ты чего городишь? Тебе не о том думать надо! А о том, что бы Пашка с Сашкой за речкой не оказались. Вот о чем!

— Чего ты такое говоришь? — Нахмурился папа.

— Саша, я уже Паше говорила, теперь тебе скажу, — мама вцепилась мне в ворот шинели, — туда, говорят, только тех ребят отправляют, кто сам хочет! Ты не вздумай! Христом Богом прошу, не вздумай!

— Мам, пап, — сказал я серьезно, положив обоим руки на плечо и по очереди заглянув в глаза, — все с нами будет хорошо. Что бы ни случилось, будет хорошо. Обещаю.

— Да откуда ж ты знать-то можешь? — шмыгнула носом мама.

— Помолчи, Зойка! Чего ты ему тут рассказываешь⁈

— Обещаю, — сказал я громче, и краткая перепалка между родителями прекратилась.

Оба они уставились на меня широко раскрытыми глазами.

— Обещаю, что живой приду. Что будет все хорошо.

— Вы с Пашкой, сразу видать, одна душа на два человека, — опустила мама взгляд. — Тот мне то же самое сказал.

— И Пашка придет живой, — пообещал я.

Отец засопел, раздул ноздри крупного своего носа. Потом сказал серьезно:

— Верю, сын. Знаю, что так и будет.

— Ну? — Я хмыкнул после недолгого молчания, — чего приуныли? Такой день сегодня. Праздничный. Вот и пойдемте праздновать.

Далекую, окруженную горами и холмами степь, что простерлась впереди, пересекала речка. Я знал, что это был Пяндж. С левой стороны к ней нагнулись протяженные горы. Вершины этих гор носили название «Бидо». Они искрились белым снегом на фоне чистого синего неба. С правой распростерлась прибрежная, но холмистая равнина, тянущаяся вдоль всего берега, до далеких гор — Шуроабадского перевала.

Закончилась учебка, прошли тяжелые зачеты и испытания. Путь нам лежал на пограничную заставу.

Шестьдесят шестой газик с открытым бортом, в составе целой колонны, спокойно спускался по гравийке. Шел неровными дорогами Даштиджумского ущелья.

Я привстал с лавки, откинулся немного, чтобы выглянуть из-за зеленой кабины грузовика. Вдали на самом берегу реки нас уже ждала четырнадцатая — застава «Шамабад».

На том берегу реки, что разделила границей Советское и Афганское государства, стояли, похожие на желтые кучки песка, кишлаки.

Назначение мы получили вчера вечером. К обеду бывших бойцов учебных застав принялись направлять к местам службы. Как я и ожидал, моим оказалась четырнадцатая застава.

Тем не менее, не все из нашего учебного отделения на нее попали. Дима и Федя Мамае разъехались по другим заставам. Из товарищей со мной остался Вася Уткин. Всего в машине нас ехало человек пятнадцать. Вел отделение старший сержант Тоха Фрундин, который, после учебки тоже получил распределение на Шамабад.

Четырнадцатая, хоть и располагалась в низине, на берегу реки, считалась горной заставой. Все потому, что ее левый фланг прикрывал вершины Бидо, на которые наряды ходили патрулировать тамашние участки.

Служба в горах сложная, воздух разряженный. Потому в подобные места отправляли только тех пограничников, коих прознавали наиболее физически подготовленными. Видимо, нас с Васей признали именно такими.

Тем временем колонна подъехала к зеленым железным воротом заставы, украшенным красной звездой. Старшина заставы в сопровождении часового уже ждали нас у входа. Тоха приказал выгружаться.

— Стройся! — Крикнул он, когда мы повыпрыгивали из кузова, а машины пошли дальше.

Мы стали смирно, и к нам подступил старшина заставы. Старшина был молодым, не старше двадцати двух лет и носил звание прапорщика. Худощавый, с тонкокостным лицом и темными глазами, он выглядел строгим и хладнокровным. У старшины был большой горбатый нос, ярко выделявшийся на худощавом лице.

— Старшина заставы, прапорщик Черепанов, — представился он, — кто старший?

— Я! Старший сержант Фрундин! — Крикнул Антоха.

Прапорщик критически осмотрел вновь прибывших. Потом сказал:

— Давай, заводи людей.

Сквозь большую железную калитку мы вошли на заставу. Было тут пустовато. Еще бы, времени подходило половина третьего. Ночные наряды еще не подняли, спят. Дневные же ушли на границу.

Огражденная бетонным забором и массивным дувалом застава, представляла собой широкий двор. Перед глазами оказалось у нас приземистое П-образное здание казарм. Справа — продолговатое, конюшня.

У коновязи какой-то солдат старательно чистил красивого гнедого жеребца. Шкура коня и без того казалась блестящей, однако солдата, видимо, даже это не очень устраивало.

Другие немногочисленные бойцы ходили то тут, то там. Кто-то кормил собак на псарне, что притаилась немного за казармами. Кто-то копошился под большим, пристроенным к казармам навесом. Чумазый солдат возился с большим дизелем ЯАЗ-204, стоявшим под навесом, у конюшни.

Из расположения вышел начальник заставы в сопровождении дежурного. Последний, видимо, метнулся к шефу, чтобы доложить о нашем прибытии.

Шефом оказался старший лейтенант лет двадцати пяти. Это был невысокий, но широкий в плечах мужчина. У него была кряжистая, крепкая фигура и строгое, не по годам суровое лицо с квадратной челюстью. Тем не менее взгляд его маленьких темных глазок оставался любопытным и каким-то живым.

Старлей спустился по сходянм казармы, направился к нам, поправляя шапку на голове. Он приблизился, поздоровался и представился.

— Здравия желаю, парни, — отрывисто сказал он, поведя по нам любопытным взглядом, — старший лейтенант Таран, Анатолий Сергеевич. Кто у вас тут старший в отделении?

Про Тарана я слышал еще в учебке. В основном о нем говорили офицеры. И разговоры были в духе:

— Слыхал? Таран снова рапорт в Афган написал.

— Завернули?

— Завернули.

Однако никогда никто не отзывался о нем в плохом свете. По тем рассказам, Таран создал у меня впечатление ответственного и строгого командира, который заботится о своих бойцах. Вот только своенравного.

Снова отозвался Антон и отрапортовал о прибытии. Старлей стал поочередно знакомиться с бойцами. Когда очередь дошла до меня, он приподнял темную бровь.

— Селихов? Не тот ли Селихов, кому медаль недавно вручили?