Артём Боровик – Детектив и политика 1990 №5(9) (страница 53)

Петрович орал, что его не интересует, запомнил Георгий буквы или нет, лучше бы он их не запомнил, но написал сколько надо, потому что корейский язык — это такой язык, который есть язык великого народа корейцев, и толку из него не будет. "Здесь встречаются идиоты", — подумал Георгий.

В перерыве Петровича вызвал к себе Баранович.

— Зачем же вы так кричите, Александр э… э-э…

— Петрович, — подсказал тот и спрятал руки за спину, — ммэ-э… Алексей.

— Да-да. Вы же коммунист.

Петрович побледнел.

— А вы записочку, докладную записочку, понимаете? Это ж первый курс. Зачем волноваться? Одна записочка — и волки сыты, и овцы э-э… У нас же не при старом режиме, а все-таки вузик, да. А то это противоречит, вы понимаете, общей линии и…

— Да я… я сейчас… — Петрович зашелся от готовности.

— Не надо. Теперь поздно. Можете идти.

Петрович на полуслове развернулся, постоял еще некоторое время ровно — и пошел. Ниночка проводила его мстительным взглядом.

Георгий глубже и глубже увязал в какой-то топкой бессмыслице. Выйдя с Бронной и остыв, жестоко думал: вот так. Маринка согласна. Она прощает ему фамилию и прописку в Черкассах. Но он же видел ее с Шамилем! А сколько слышал еще прежде? Жениться на такой — извините. На то в институте есть люди попроще.

Но ожиданье в ее глазах упрочивалось.

— Гога, — сказала однажды Марина нарочито возбужденным голосом. — Предста-авляешь, бабушка отдает мне свою квартиру. Это на Ка-алхозной, предста-авляешь? — и робко заглянула в лицо.

— Да? Поздравляю. С чего это? — насторожился Георгий.

— Ну… Не сейчас, а если… Ну, например, когда замуж…

— А-а… — перебил Георгий.

Повисла нелепая пауза. Но Марина, кажется, решилась сегодня на шажок.

— Гога, — сказала она тише, — ты… как ва-абще ко мне относишься? — она спрятала руки между колен

Георгий поморщился.

Но каким же способом обрубить, когда жалко ее — раз, и боязно — как бы не выгорело у ней с Хериковым?

А все это творилось еще только с одной стороны. С другой стороны — надвигалась Татьяна. Она вот тоже, как и Маринка, по временам стала глядеть с немым вопросом. Куда ни кинь — всюду клин.

И куда бы ни двигался — ощущал, как прицельный кружок с перекрестьем вопросов смешается вслед. И никак не вытряхнуться из прилипчивого ободка, и не осмыслить — кто же навел и кто водит по пятам назойливую мушку?

Дворец съездов сиял. Гремели хором репродукторы — поэта Ошанина гимн демократической молодежи — нам, молодым — весь шар земной".

Молодежный бал "Золото осени", дававшийся ежегодно под Октябрьские праздники, собирал цвет московской золотой молодежи.

На бал должен был быть секретарь комитета КПСС, иллюзионист Кио-сын, Понаровская и один гроссмейстер Полугаевский, не то Суэтин, а также лекция на тему "Идеалы советской молодежи в свете решений XXVII съезда КПСС".

С билетами было строго. Билеты распространялись только через ЦК, ЦК ВЛКСМ, ВЦСПС и Госкомспорт. Эго означало: первое — билетов нет, второе — бал "Золото осени" выйдет на славу.

Дворец был щедро иллюминирован, и издалека, от Троицких ворот, постепенно открываясь, напоминал торт, искусно разрезанный по вертикали на стройные ломтики. Сходство усиливалось также тем, что яркий желтый свет изнутри заливал белый мрамор узких простенков, и они, точно, отливали позолотой. Кстати были и золотистые смальтовые мозаики с изображением освобожденного Труда, Мира и Социализма — меж долгими горизонтальными окнами в верхней части, похожей отдельно на плавательный бассейн.

У освещенного главного входа с огромным стеклянным порталом, что глядит в Арсенал, стояла милиция, и не одни нижние чины, но и полковник на подъезде, и десятки еще офицеров на площади и в углах, все — в нарядной, с иголочки, форме.

Черные машины, на которых съезжалась демократическая молодежь, в Кремль не допускались, и молодежь нехотя высаживалась у Кутафьей. Раздвинув слитную массу, зевак и прочих, она по мостику, пройдя первичный контроль, двигалась уже пешком и собиралась далее у Дворца в другую, счастливую кучу. Там она, узнавая своих, возбужденно болталась в ожидании открытия — 19.00. Джентльмены под плащами были одеты в вареные костюмы, дамы — по-разному. В дамах, как водится, был полный разнобой — от вечерних бархатов маминой выделки до бумажных ветровок "Санни бой", что означает — солнечный мальчик.

Почти всякий раз, как к Кутафьей башне подъезжала новая машина, в толпе зевак пробегал шепот, нервное оживление.

— Кто? Чей, говоришь? Да ну! Номер, номер видишь? — говорилось из толпы, а один, одетый лучше других, даже и здоровался с некоторыми подъезжавшими, невидимый, впрочем, из-за темноты.

Уже одна треть гостей приехала на этот бал и мялась в Кремле у портала Дворца, а у Георгия еще шли торопливые приготовления одеваний.

Много было толков и приготовлений для этого бала в институте, много страхов, что приглашение не будет получено и не устроится все так, как было нужно.

Георгий страшно волновался, что не будет вовремя получены из ателье с новой змейкой джинсы, купленные как-то по дешевке у вьетнамца Чиеу, отец которого долго скрывался в лесах, а теперь был член Политбюро.

Георгий собирался на бал вместе с Шамилем и Татьяной, сегодня решительный вечер. Маринка, ясно, будет тоже, увидит его с Татьяной, и все увидят, но — был вечер козырного хода.

Когда "ЗИЛ" — вкрадчивый, пружинистый подкатил к Татьяне, и Георгий вышел из него, Татьяна на секунду застыла, только на одно мгновение, но Георгий успел. Он успел увидеть впечатление, и сразу отдал должное институтской выучке, так скоро проявившейся у Татьяны. Она села в машину, словно нечему тут и удивляться, словно каждый день садилась в правительственные машины. Разве только чересчур весело поздоровалась с шофером и быстрее обычного в первые минуты поворачивала голову от Шамиля к Георгию и обратно.

Георгий сразу взял ее в машине за руку.

Спустившись по улице Фрунзе на Боровицкую площадь, "ЗИЛ" — вместо того, чтобы свернуть налево, к Троицким воротам — на полном ходу, мимо замершего со всех сторон дорожного движения, под жесты приветливого ГАИ (Шамиль плотнее прижал рукой квадратище пропуска к лобовому стеклу) — впился в арку Боровицких ворот и сразу оказался в Кремле. Только тут Георгий отпустил воздух из легкий и вновь ощутил руку Татьяны.

Обогнув Большой Кремлевский дворец и Соборную площадь, "ЗИЛ" прямиком выкатился, к порталу Дворца съездов — пред очи толпы. Толпа пошатнулась. Свет бил из Дворца прямо в глаза, разглядеть в темной массе лиц было нельзя, да и не хотелось.

Шамиль мигнул шоферу, и "ЗИЛ" медленно, разрезая толпу, подполз к самому входу. Шамиль мигнул еще раз, шофер вышел, обогнул капот и открыл дверцу Георгию. Георгий, сам не свой, вылез и, склонившись, подал руку Татьяне.

Народ безмолвствовал.

В следующую секунду (Татьяна еще не вышла как следует) в голове Георгия сделалась паника. Он не видел, как надо быть дальше.

Татьяна окончательно вышла, распрямилась, держась за руку, огляделась, оправляя пальто. Георгий совершил первый деревянный шаг куда-то вбок и хотел тут же умереть и не двигаться более. Но тут…

— Грга! — выхлестнулось из монолитно нависшей толпы. — Ну, ты мужик! — и наружу вытиснулся Сашулька, сияя всем, на какое был способен, счастьем.

"Откуда еще у этого-то билет? Ай-да мамашка!" — была первая мысль Георгия.

Кругом сразу загомонило, засуетилось, откуда-то кого-то набежало.

— Гога!

— Ну, Гога!

— Шамиль!

— Гога, приве-ет! — неслось отовсюду.

Он завертел головой, бестолково раздавая рукопожатия, вполовину не узнавая — кто это был, тормошили уже и Татьяну. Шамиль, осклабясь, обозревал пространство. Машина задом, но сохраняя значительность и грацию складно отъехала.

То был триумф.

Краем глаза Георгий увидел, наконец, кого искал Маринку. Она стояла в стороне, неясно с кем, отдельная от суматохи, Георгия поразил белый абрис лица с глазами, сузившимися до внезапной ненависти. Но кроме ненависти, играла такая еще прямо женская смесь, презрительно-жалкая нить губ так дрожала, что не требовалось, почуял Георгий, жеста — звука, взгляда, никакой дополнительной злости — для безумной вспышки…

Но расчет Георгия вышел верным: она не посмела. Она не посмела взорваться сразу, рвануться и сделать что-то на месте, где еще не простыл след правительственного "ЗИЛа". И не посмеет, не пикнет, — шестым чувством знал уже Георгий, — ни потом, ни позже. Она запомнит ход черной машины, властно раздвоившей толпу.

Притворившись, что не видел, он быстро, увлекая суматошную группу, двинулся к огромным стеклянным дверям, сияющим грядущим праздником.

В Черкассах навалило снегу, ноябрь вышел тяжелый, злой, как ОВИР, у мамы на дворе завалило сарай. "Щоб вин сказывся", — сказала мама по телефону.

Георгию эти сараи — поперек горла, вместе с текущими крышами, заборами, теплицами и прочей мелкопоместной прозой. Все эти прелести входили в такой контраст с институтом и московским мироустройством, что Георгий не то — говорить кому, а и думать — кривился. Однако, поди ж ты, на деканат эти простые и грубые хлопоты подействовали магически. Ниночка, когда Георгий попросил о досрочной сдаче сессии и прямо объяснил причину — просто онемела. Ломара Юсуповна, юрисконсульт со стажем — не знала, куда деть глаз. Даже Барановича разобрало.