Артём Боровик – Детектив и политика 1990 №5(9) (страница 21)
Глаза его слезились. Но вместо того, чтобы вытереть их, он снял массивные очки и протер краем выпущенной рубахи толстые линзы.
Учился он в школе номер восемьдесят три. — Юрий Сергеевич опять надел очки, ударил по ним пальцем, чтобы переносица лучше вошла в пах. — Знаете, тут неподалеку: восемнадцатый троллейбус, остановка "Школа"… Окончив восьмилетку, пошел в ПТУ. Потом работал на заводе "Салют". Одиннадцатого мая восемьдесят третьего Алешку забрали в армию. С тех пор ни она, ни я его не видели.
Я услышал шаги Риты Сергеевны. Остановившись, она поставила звякнувший крышкой чайник на пол, открыла дверь, опять нагнулась, взяла чайник, тихо вошла в комнату.
— Когда мы прощались на вокзале, — брат помог сестре расставить три чашки на столе, — бабушка Алешки навзрыд плакала.
— Двух других внуков провожала спокойно, — сказала Рита Сергеевна, доставая из рассохшегося буфета песочное печенье, — а Алексея моего — с ревом. Словно предчувствовала беду.
— Отбыл Алексей шесть месяцев в ашхабадской учебке, — по-стариковски вздохнул Юрий Сергеевич, — потом — Кабул. Потом — часть где-то в горах. Потом…
— Потом, — подхватила Рита Сергеевна, — двадцать шестого января восемьдесят четвертого года из Краснопресненского военкомата сообщили, что сын мой, Алексей Владимирович Переслени, пропал в Афганистане без вести.
Она закрыла лицо штопанным-перештопаным фартуком и сидела так несколько минут без звука и движения.
Юрий Сергеевич приставил указательный палец к губам: — Тссс…
За окном темнело. Августовский дождливый день шел на убыль. Он умирал, уступая место теплой, душной ночи, не обещавшей прохлады.
— Замаялась она, — сказал, помолчав, Юрий Сергеевич. — С утра до ночи работает в "Узбекистане", выпекает чебуреки. Там духота, крики, пьяные…
Женщина оторвала фартук от глаз, посмотрела на меня внимательно-жалко. Спросила чуть севшим голосом:
— Скажите, вы из КГБ?
— Нет, — улыбнулся я, — из "Огонька".
— Из журнала? — оживился брат.
— Из него самого. — Я попросил папироску.
Так когда вы уезжаете в Америку? — Юрий Сергеевич встал с кресла и сел к столу. Отломив кусочек печенья, он макнул его в чай.
— Завтра. Очень хочу повидать вашего сына, но, к сожалению, у меня нет его адреса.
— Какой он, Алешка, теперь? — задумчиво произнес Юрий Сергеевич и подул в чашку.
— Возмужал, крупнее стал, горделиво сказала Рита Сергеевна. — Вот его фотка. Он мне недавно прислал. Правда, малость подурнел с лица. Уж не мальчик. Любашка, дочка моя, едва признала брата.
Она подошла к комоду, достала из хрустнувшего ящика картонную коробку. Бережно обняв ее руками, поднесла к столу.
— Видите, — она протянула мне несколько писем и цветную фотографию, — это мой Алексей… На фоне собственной машины и гаража в Сан-Франциско.
— Разбогател Алешка! — мотнул головой Юрий Сергеевич.
Было ли в этом движении больше гордости или же осуждения, я не понял.
— Если желаете, — улыбнулась Рита Сергеевна, — прочтите письмо. Там, кстати, адрес и телефон указаны…
Я взял из ее слегка дрожавшей, покрытой ранними пигментными пятнышками руки белый разлинованный лист бумаги с тремя фабричными дырочками на полях.
Бумага прохудилась на сгибах. Была она исписана еще не устоявшимся, школьным почерком. Я начал читать:
"Здравствуйте дорогие мои Мама и Любашка!
Получил от вас письмо. Был очень, очень рад. Наконец-то за три года первый раз. Я очень рад, что все живы и здоровы. Любашку на фотографии я не узнал. Так изменилась. Стала красавицей. А ты, мама, похудела. А в общем, выглядишь, как 11 мая 1983 года. Рад слышать, что бабушки живы и здоровы. Я работаю все так же поваром. Уже многому научился. Очень люблю свою специальность. Такое ощущение, что был рожден стать поваром. Готовлю французскую, итальянскую, китайскую, американскую кухню. Не мало, правда? Я жалею, что я не с вами, а то бы не дал Любе идти работать в 16 лет. У меня есть немножко опыта за плечами, и я советовал бы ей пойти в институт. Она неглупая, а образование откроет ей широкий путь в жизнь.
Ну, а в общем, она уже не малая. Голова есть на плечах — и не глупая. Пусть делает так, как считает нужным. Да, деревушку нашу жаль. Долго-долго я вспоминал дни, проведенные там. Но чему быть, того не миновать. Хорошо, что у бабушки все нормально. Да, кстати, почему ты не написала, как бабушка Саша? Что с ней? Вот я не ожидал, что Мишка так быстро женится! Интересно, я знаю ее или нет? Пусть напишет. Да, как Игорь Ореховский — помогает вам? Что с ним? Ну, пока и все. Вроде больше нечего писать, да я и не любитель расписывать драматические романы.
Живу я в Сан-Франциско. Все хорошо. Есть огромная квартира, гараж, машина. О чем мечтаю, мама? Наверное, ты должна знать это не хуже меня. Америка, мама, это не моя родина. И этим все сказано.
Может быть, настанет время, и все мы встретимся.
Ну, пишите — не забывайте. И присылайте хоть по одной фотографии всех родных и близких. А также фото отца.
Ну, всех люблю и помню.
Алеша.
P.S. Жду Ирин адрес!
Посылаю фото".
В конце письма указаны его телефон и адрес. Я переписал их.
— Кто такая Ирина? — спросил я, отдавая конверт и письмо.
— Девочка его, невеста, — ответила Рита Сергеевна, сдерживая слезы. — Они встречались когда-то.
— Он просил ее адрес, — сказал я.
— Адреса у меня нет, — развела она руками. — Но телефон ее передайте Алеше.
Рита Сергеевна, надев очки, открыла истрепанную телефонную книжку на букву "И", протянула ее мне.
— Пока вы читали Лешкино письмишко, — просительно улыбнулся Юрий Сергеевич, — я настрочил ему ответ. Захватите?
По оконному карнизу ковылял сизый голубь с розоватыми ободками вокруг строгих глаз.
— Знаете, — неуверенно начал Юрий Сергеевич, — вы с Алексеем поаккуратней. Он парень нервный.
— А что такое? — спросил я.
— Детство у него трудное было, — пояснил Юрий Сергеевич. — Ритина семья жила бедно. Муж любил выпить. Крепко бил ее. Даже когда она беременная была. Алешка рос, видел все это: сначала плакал, потом замкнулся в себе. Когда Лешке десять стукнуло, отец его сгорел.
— Как?
— Оголенный провод. — Юрий Сергеевич поставил чашку на блюдце, — высокое напряжение. Бывает…
— Он часто пишет вам? — спросил я Риту Сергеевну.
— Не очень, — сразу же отозвалась она. — Но иногда звонит. Последний раз я бросила трубку.
Она положила руки на острые колени и беззвучно заплакала, ткнувшись подбородком в грудь. Было в этой позе такое отчаяние, такое бессилие перед судьбой, что я невольно обнял ее за вздрагивавшие узкие плечи.
— Тссс! — опять зашипел брат на другой стороне стола и поманил меня рукой.
Я сел ближе к нему.
— Понимаете, — шепотом объяснил он, — мы с Ритой думаем, что звонит нам из Америки человек, говорит голосом Алексея… Но это не Алексей.
— Кто же он, этот человек? — вторя Юрию Сергеевичу, шепотом спросил я.
Он пригнул голову к столу, почти касаясь его подбородком, сказал, обдав меня горячим дыханием:
— Видимо, из американской разведки…
— Но почему вы думаете, что это не ваш племянник? — рискнул поинтересоваться я.
— Понимаете, — ответил Юрий Сергеевич, — он говорил с каким-то едва заметным акцентом. Но Рита сразу же уловила его. Это во-первых…
— Во-вторых, — уже чуть громче, уверенней сказал он, — в одном из писем Алексей поздравил мать с… Пасхой! Но ведь наш Алексей никогда и в церкви-то не бывал! Тут американцы, конечно, допустили ляп, непрофессионально сработали… это невооруженным глазом видно.
Рита Сергеевна успокоилась. Она упрямо смотрела в окно. По ее лицу мелькали слабые блики света.
— И письма не его, — упавшим голосом сказала она. — Все написаны под диктовку. Я своего Алешку-то как-нибудь знаю. Не его письма.
— Честно говоря, — признался я, — не могу понять до конца вашу логику.