Артур Волковский – Удовольствие, приди! Том 1 (страница 44)
Она продолжала служить.
Даже когда он начал убивать демонов из высших родословных одного за другим. Даже когда его доспехи покрылись инеем от вечности, проведенной в одиночестве на троне. Даже когда поняла: он не хочет порядка.
Он хочет тишины, он хочет Упадка.
...
Час Молчания — тот странный промежуток между адскими сутками, когда кровавое небо Первого Круга тускнеет, а тени начинают жить собственной жизнью. Они вытягиваются неестественно длинными, змеящимися линиями, будто пытаясь сбежать от самих себя. Даже пламя в этот момент в светильниках замирает, не смея трещать, словно сам Ад затаивает дыхание в ожидании чего-то неотвратимого.
Именно тогда ее сестра — Лаэль, последний свет в ее кромешной тьме — пришла к ней без оружия, без доспехов, в простом одеянии из пепла смешанного с маной. Она сказала, что хочет выйти против Марбаэля не с мечом, не с заговором, не с армией мятежников.
С правдой.
С правдой, что для Марбаэля была страшнее любого клинка, ведь могла отнять его самое драгоценное оружие.
— Он больше не твой господин, Азариэль, — прошептала Лаэль, ее голос дрожал, как первый легкий ветер перед рассветом. Ее пальцы — тонкие, изящные, с едва заметными шрамами от войны — сжали запястья Азариэль. Их лбы почти соприкоснулись, и в этом прикосновении была заключена вся их общая вечность — от сияющих чертогов до кровавых полей Первого Круга. — Он — болен, как все, кто был для него. Он — чума, пожирающая нашу демоническую мощь, препятствие, что не дает нам накопить силы и ворваться в ангельские сады. Посмотри на стены его чертогов, сестра. Прислушайся. Они растут из костей наших сородичей, скреплены их слезами.
Азариэль знала.
Она знала, что в подземельях ледяного дворца, куда даже тени боялись спускаться, день и ночь кричат пленённые демоны. Те, кого Марбаэль милостиво называл "непокорными". Их конечности сковали ледяными глыбами, оставили в камерах где суждено прожить вечность, и их страдания становились фундаментом его власти.
Она знала, что лед его трона — не просто украшение. Каждая капля крови, упавшая на него, впитывалась навсегда, унося с собой кусочки памяти, личности, самой сути тех, кто осмеливался бросить вызов. Трон Марбаэля был живым архивом уничтоженных душ, и он сидел на этом склепе, как паук в центре паутины.
И все же Азариель чтила клятву, помнила приказ карать мятежников — четкий, не терпящий возражений — она взяла клинок.
И сделала свое дело.
Лаэль не сопротивлялась.
Когда лезвие вошло ей в горло — ровно, профессионально, между третьим и четвертым шейным позвонком — она улыбнулась. И эта улыбка останется с Азариэль навеки: ни счастья, ни боли, только странное облегчение и что-то еще... что-то, что выглядело подозрительно похожим на надежду.
— Ты обязательно вырвешься, — прошептала Лаэль, и ее последний выдох оставил иней на щеке Азариэль.
Кровь была теплой.
Невыносимо теплой для Первого Круга. Она текла по пальцам Азариэль, по клинку, по полу, оставляя ярко-алые узоры на идеально белом льду. Такая живая, такая недемоническая теплота в этом месте, где даже боль должна была быть холодной и совершенной.
А потом...
Тень скользнула по замерзшей крови на полу прежде, чем она успела поднять глаза. Холодный ветер внезапно заполнил помещение, заставив пламя в светильниках склониться в почтительном поклоне. И Он появился — не вошел, не пришел, а просто материализовался из самой тьмы, будто был ее неотъемлемой частью.
Его фигура, обычно такая величественная и незыблемая, сейчас казалась неестественно неподвижной. Ледяные доспехи не звенели, когда он сделал шаг вперед. Они были частью его — как кожа, как дыхание, как сама суть его власти. Его глаза — два бездонных озера золота посреди бездны — не отражали ничего. Ни гнева, ни разочарования. Только… любопытство. Холодное, расчетливое, бесчеловечное.
Он приблизился беззвучно, его босые ступни не оставляли следов на замерзшей крови. Его безупречные пальцы — длинные, изящные, белые как смерть — сжали ее подбородок с хирургической точностью, заставив посмотреть в глаза. Прикосновение обжигало холодом, оставляя на коже корки льда.
— Твои руки задрожали, моя тень? — Его голос был тише шелеста крыльев смерти, но каждое слово врезалось в сознание, как ледяная игла. Он не повышал тон. Не нужно. Каждый слог был совершенным, отточенным, как клинок палача.
Его дыхание пахло снежной бурей и чем-то еще — древним, забытым, тем, что существовало до времени. Он вдыхал ее страх, ее сомнения, ее тягу к предательству — и не моргнул. Просто наблюдал. Как ученый наблюдает за интересным экспериментом.
Той же ночью, когда кровавые звезды Первого Круга достигли зенита, ее призвали в Зал Очищения. Ни цепей, ни кляпов. Только ледяной стол и двенадцать молчаливых стражей в масках из застывших слез. Ее крылья — когда-то гордые, сильные, последний отголосок ее демонической природы — сломали у основания с хирургической точностью. Не одним ударом. Медленно. По суставу. Чтобы она запомнила звук ломающихся костей.
Цепи из первородного льда — того самого, что старше самого Ада — вплавили в плоть, в кость, казалось, в саму душу. Они не просто сковывали. Они жили внутри, пульсируя в такт ее сердцу, напоминая с каждым ударом: ты собственность. Тень. Инструмент. Каждый взмах, каждая попытка пошевелить крыльями отзывалась болью, острой и чистой, как первый грех.
А Лаэль…
Лаэль стала украшением.
Ее застывшее тело — еще теплое, еще хранящее следы улыбки — погрузили в ледяную ванну у тронного зала. Процесс занял ровно тридцать три минуты — Марбаэль любил симметрию. Сначала побелели кончики пальцев. Потом иней пополз по рукам, ногам, шее. Последним замерзло выражение глаз в странном сочетании покоя и… надежды? Надежды, который не могло быть. Ведь надежда в Первом Круге исчезала первой.
Ее повесили над троном — прекрасную, вечную, безупречную. Очередную статую в галерее его власти. Вечное напоминание. Урок для всех, кто осмелится пойти против.
Теперь даже мысль о свободе причиняла Азариель физическую боль.
Сомнения в Первом Круге карались хуже, чем измена. Потому что измена — это действие. А сомнение… сомнение это болезнь. Вирус. Оно расползается, заражает, разъедает основы власти. И лечится только абсолютным, беспрекословным послушанием. Или смертью. Но смерть — это милость. А Марбаэль не был милосерден.
Теперь, когда Азариель закрывает глаза — в редкие моменты, когда ей удаётся спать — она все еще видит:
Как кровь сестры — теплая, живая, невероятно красная на фоне безупречного льда — стекает по ее пальцам. Как каждая капля оставляет после себя ручейки, узоры, целые реки вины.
Как Марбаэль гладит ее волосы — медленно, методично, с отвратительной нежностью — словно утешая. Его пальцы холоднее льда, но от их прикосновения горит кожа. «Ты сделала правильный выбор», — шепчет он. И самое страшное — она хочет ему верить.
И как иней — нет, не просто иней, а живой, сознательный холод — медленно покрывает Лаэль. Как он ползет по ее ресницам, по губам, по последнему следу улыбки. Как он превращает жизнь в искусство. Страдание — в экспонат. Любовь — в предупреждение.
Это и есть настоящий Первый Круг.
Не ад — там хотя бы есть страсть, есть огонь, есть движение.
Не тюрьма — в тюрьме есть стены, а значит, есть то, что за ними.
Это музей его безумия. Галерея совершенного контроля. Каждая статуя — бывший союзник, друг, враг, любовник. Все одинаково прекрасны в своем ледяном безмолвии. Все одинаково мертвы при жизни.
И Азариэль — последний экспонат, который еще дышит. Живое доказательство его власти. Ее крылья сломлены, но не отрезаны. Ее воля подавлена, но не уничтожена. Потому что в музее должны быть и такие экспонаты — те, что еще помнят, каково это — быть свободным. Чтобы их боль напоминала остальным: сопротивление бесполезно.
Глава 18
Пространство треснуло с оглушительным звоном разбитого стекла — звук, от которого содрогнулись даже незыблемые законы мироздания. Набирающий силу закон греха Марбаэля заколебался, как вода в упавшей, но не опрокинутой чаше. И в дрожащих волнах проступили руны времени — древние, забытые, запретные. Они горели кровавым золотом, словно раскалённые крошечные звезды, втоптанные в саму плоть реальности, сплетаясь в узор, от которого трескался камень под ногами и крошились воспоминания. Каждая линия знаков заставляла ткань мироздания дрожать, как паутину, задетую взмахом крыла неведомой твари.
Василий и Азариель, ранее исчезнув на мгновение, материализовались перед Марбаэлем вновь.
Но это были уже не те, кого поглотил золотой ливень.
Василий — его глаза в человеческом обличье, прежде обычные, серые, словно пепел после пожара, теперь мерцали отблеском тысячелетней тоски. В их глубине плавали тени эпох, которых не помнил ни один живой. На запястье, там, где когда-то был простой ремешок, красовались золотые часы, циферблат которых покрывали трещины. Стрелки шли вспять, скрипели, будто сопротивляясь, но неумолимо отсчитывали секунды в никуда. Его пальцы, когда-то крепкие и уверенные, теперь казались закостеневшими, а в каждом движении читалась усталость, которой хватило бы на десять жизней.