Артур Вильямс – Нечто по Хичкоку (страница 28)
Загородная прогулка получилась приятной. Когда я возвращался домой, на улице уже темнело. Окна нашего дома были освещены, и мне показалось, что там неспокойно. Войдя в дом, я сразу увидел в холле тетку Мюриель, которая, по-видимому, была в очень взвинченном состоянии. Рядом с теткой стояла старушка Ами, пытающаяся успокоить свою хозяйку какими-то лечебными средствами. Завидев меня, тетка бессвязно заговорила:
— О Чарльз!.. Тэдди… О Чарльз!..
Я подошел к тетушке, успокоительно обнял ее за плечи, и она залилась слезами.
— О Чарльз! Наш Тэдди умер.
Надо сказать, что мое подсознание уже подготовило меня к этой новости, но я все же вздрогнул.
— Что с ним случилось?
— Три часа назад я выпустила его погулять во двор. Он долго не возвращался, и я отправилась за ним. Я всюду искала его и беспрерывно звала, но он не отзывался. Наконец, я нашла его под рододендроном. Он был очень болен. Я позвала врача, но когда он пришел, Тэдди уже был… был… мертв. Его кто-то отравил…
Тетка снова зарыдала. Я поглаживал ее плечо, бормоча ласковые слова, но сам был занят мыслью, кто же все это сделал? Соседи? Тэдди был мирной собачонкой, никому не приносившей вреда. Но ведь существуют люди, которые вообще не любят собак, тем более что Тэдди иногда лаял, как это свойственно собакам.
— Доктор Джонс унес Тэдди в мешке. Он сказал, что знает одного человека, который сделает из него чучело.
При слове «чучело» по моей спине побежали уже бегавшие недавно мурашки. Машинальным жестом я подал тетке свой носовой платок. Она взяла его и стала вытирать слезы.
— Одно утешение для меня, — всхлипнула тетка, — что Тэдди провел свой последний день в удовольствиях.
Я бережно отвел тетушку в ее спальню и дал ей снотворного. Посидев немного возле ее постели, я увидел, что она уже успокаивается. Я ушел к себе.
Лежа в постели, я курил сигарету. Мои мысли все время пытались проникнуть на территорию, которую я объявил запретной. Их попытки мне удалось отразить, куря сигарету за сигаретой и принуждая себя разглядывать пятна на потолке и обоях. Около полуночи я разделся и залез под одеяло.
Утром я проснулся, не освеженный тяжелым сном. В состоянии легкой отупелости я спустился к завтраку. Тетка Мюриель появилась немного позже, чем обычно. Глаза ее были красными от слез. Я не стал завязывать беседу, поздоровался и ушел в сад.
Погода была пасмурной, и делать мне ничего не хотелось. Побродив по саду, я сорвал несколько бутонов на клумбе с пионами, подровнял несколько веток на кустах, а потом решил заняться японской вишней. Я давно уже собирался это сделать, и сейчас это вспомнилось очень кстати. Когда я закончил подрезку ветвей, то пошел в сарай за льняным маслом для пластыря. Отыскивая бутыль с маслом, я обнаружил в углу бидон, который раньше здесь не замечал. На бидоне была этикетка с черепом и костями, предупреждающая о том, что это яд. Действительно это был арсенат свинца. Я открыл бидон и увидел, что он не совсем полный.
Через пару дней принесли чучело, изготовленное из бедного Тэдди. Тетка Мюриель взялась за свои карандаши и начала свой новый цикл рисунков. Я не усмотрел в ее занятии ничего кощунственного — тетушка хочет запечатлеть на бумаге своего любимца.
Я предположил, что серия, посвященная собаке, будет бесконечной, и решил заняться ремонтом крыши тетушкиного дома. Работа эта оказалась более сложной, чем я думал, потому что на крыше было много различных башенок и куполов, а лето подходило уже к концу.
Тетушка иногда мне говорила, чтобы я отдохнул и не изнурял себя работой, но мне не сиделось спокойно. Может быть, мне и в самом деле нужно было умерить свою деятельность, потому что я начал слегка сбавлять вес, но работа отвлекала меня от каких-то неприятных сомнений, иногда возникавших в моем сознании. Я решил, что худею от неумеренного курения, и стал ограничивать себя в этом.
В конце августа тетка показала мне пачку рисунков. Мы, как всегда, устроили небольшую выставку на столе в столовой.
— Чарльз, — сказала тетка, когда я посмотрел последний рисунок, — я еще порисую Тэдди несколько дней, а потом мне снова нужно будет искать натуру.
— Да, ма тант, конечно, — согласился я, подумав при этом, что собачья серия рисунков оставила во мне неприятный осадок.
— Чарльз, — сказала тетка каким-то задушевным голосом, — ты любишь эту девушку, с которой встречаешься?
— Э-э, о! — забормотал я, не ожидая этого вопроса, — да, ма тант, я люблю Виржини.
— Я так и думала. Я рада за тебя, Чарльз. Что ты скажешь, если я тебе помогу открыть небольшое дело здесь в Дауни? Я дам тебе денег, чтобы ты завел питомник для выращивания саженцев, ты так любишь работать в саду. Ты женишься на Виржини, и у вас будет свое небольшое хозяйство. Конечно, мне будет недоставать тебя, но что поделаешь?
Я поднялся, я обошел вокруг стола и приблизился к тетушке, чтобы поцеловать ей руку. Я назвал тетушку моей доброй феей, я восторженно стал развертывать перед ней красочную картину моей будущей деятельности в качестве владельца питомника и счастливого семьянина. Я чуть ли не захлебывался от восторга.
Когда я поднялся к себе, восторг долго еще не покидал меня. Я ходил по спальне и насвистывал. Все складывалось так хорошо. Чудесная женщина, думал я о своей тетке. Наконец, я разделся, лег в постель и сразу заснул.
Я проснулся как от толчка. Было еще только три часа утра. Неожиданная радость, возбуждение, беспорядочные мечты о будущей счастливой жизни семьянина — все это, что навалилось на меня вчера вечером и выбило из колеи, моя бдительность ослабла, и те назойливые и тревожные мысли, которые настойчиво пробивались на запретную территорию моего сознания, ночью совершили свой порыв.
Я сел на постели, дрожа, схватился за голову и с ужасом понял — тетка Мюриель решила меня убить. Она будет понемногу подсыпать отраву мне в еду и питье. Она с глубоким страданием будет следить за моим постепенным умиранием. Она спохватится и пошлет за врачом, когда уже будет поздно. Она прольет неутешные слезы над моим хладным телом, а потом отправит его к мастеру бальзамирования трупов. Она будет рисовать меня по восемнадцать часов в сутки. Когда она закончит мою посмертную серию, то предаст земле мое тело. Она будет оплакивать меня, но у нее будет утешение — она все сделала, чтобы мои последние дни были счастливыми. Перспектива открыть питомник и жениться на Виржини, чем это не красный ошейник с колокольчиком и резиновая кость с запахом шоколада?..
Я вскочил с постели, быстро оделся, собрал в чемодан, с которым приехал, все свои вещи и тихонько, на цыпочках, как ночной вор, покинул дом тетки.
Когда я вышел в один прекрасный день из вагона поезда в Лос-Анджелесе, я купил красивую почтовую открытку и написал Виржини, что я ее люблю по-прежнему. Свой адрес на открытке я не стал указывать. Вскоре я подыскал себе работу, познакомился с миленькой девушкой, и мы поженились.
О тетке Мюриель я больше никогда ничего не слышал. Временами меня мучало любопытство, мне интересно было, кого нарисовала тетка вместо меня?
Якоб Босхарт
Королева деревенского бала
I
Над Шенау распростерлись яркие вечерние облака и залили своим красным отсветом темные черепичные крыши, цветущие кроны груш и яблонь и светло-зеленое море ближней буковой рощи. Это был вечер накануне праздника, а жители Шенау всегда старались по этому поводу придать улицам своей деревни привлекательный и опрятный вид, поэтому парни и девушки, вооружившись березовыми вениками, сгребали в кучи повседневный мусор.
Сквозь тучу пыли, поднятую уборкой, брела девушка лет двадцати. Ее позвоночник был искривлен, из-за чего и бедра ее были подняты неодинаково. Такие особенности телосложения затрудняли ее походку, и она шла, устало прихрамывая. Поясок белого передника, кайма синей юбки, которые на любой девушке расположены горизонтально, на ее кособокой фигуре были перекошены.
Девушка несла на голове плетеную из ивовых прутьев корзину, и эта ноша еще больше искривила ее стан и пригибала к земле. Несмотря на явную усталость, девушка приветливо здоровалась со всеми встречными. Ответы на ее приветствия были то сердечными, то небрежными: «Добрый вечер, Матильда», «Привет, привет…»
В верхнем конце деревни слышался шум лесопилки. Матильда свернула на узкую тропинку, вьющуюся среди кустов терновника. Тропа вела на вершину холма, где стоял деревенский дом. Этот темный дом, как угрюмый сторож, смотрел сверху на деревню. Последние лучи заходящего солнца осветили стекла в окнах мрачного дома каким-то зловещим светом. Глазами своих окон темный дом смотрел с завистью и злобой на покоящиеся внизу в сумраке вечера фруктовые сады, огороды, луга и пашни.
Возле дома стоял высокий, угловатый мужчина. Он держал на плече топор и смотрел вниз на деревню так же недружелюбно, как и его дом. По-видимому, он дожидался появления Матильды и, когда заметил ее, то проследил без всякого сочувствия за ее трудным подъемом по крутой тропе.
Девушка добралась наконец до вершины холма и поставила корзину на землю, чтобы перевести дух.
— Добрый вечер, отец! — со вздохом сказала она.
— Что так поздно? — спросил он вместо приветствия.
Она покорно приняла упрек, снова подняла свою ношу и пошла в дом. Тогда и отец покинул наблюдательный пост и неторопливо пошел через двор, нагибаясь иногда, чтобы поднять травинки, которые упали с тележки, когда ее вез его сын. Он был из тех людей, которые считают, что руки созданы для того, чтобы подбирать и держать.