Артур Моррисон – Из жизни глухих улиц (страница 6)
После гимна все сели и проповедник начал свою речь; он говорил сначала спокойно, а затем с таким же одушевлением, как и человек произносивший молитву, но в другом роде. Проповедник был красноречив и речь его текла потоком, только вследствие сильного волнения. Он говорил о вере, о спасении посредством веры, он жестикулировал, умолял, повелевал. «Приходите! Приходите! Настало время! Одно только нужно — вера! Верьте и приходите, приходите скорей!» Страстный тон мольбы, которым были произнесены эти слова, вдруг сменился повелительным, угрозами вечных кар, и затем снова перешел в жалостливый, в просительный; он говорил дрожащим голосом, вздыхал, показывал вверх на небо, простирал руки, с мольбой протягивал их: «Придите! о, придите скорей!».
В нескольких местах раздались рыдания. Одна женщина опустила голову и раскачивалась во все стороны, а плечи ее судорожно вздрагивали. Лицо брата Спайерса сияло радостью. Всех присутствующих охватила какая-то нервная дрожь.
Перед концом своей речи проповедник еще раз обратился к слушателям, страстно заклиная их не отвергать милости Божией. Затем уже более спокойным тоном он пригласил тех, на кого в этот вечер снизошла благодать, встать и подойти.
Его блестящие глаза устремлялись на тех, кто рыдал, призывая, притягивая их. Прежде всех встала женщина, сидевшая с опущенной головой. Заплаканное лицо ее было открыто и подергивалось судорогой, она все еще плакала, но в то же время ловко пробралась между скамьями и села на пустую скамью впереди. За ней вышла девочка лет 10, длинноногая, в коротеньком платьице, из которого, очевидно, уже выросла; она шла опустив глаза на свернутый в комочек носовой платок, громко рыдала, наталкивалась на углы скамеек, наступала на ноги и опустилась на другой конец передней скамьи. После нее вышел Скьюдди Ланд.
Почему он вышел — он сам не знал, ему было все равно. Поглощенный каким-то неопределенным, сладостным ощущением, весь в слезах, в непонятном экстазе, он повиновался приказанию проповедника и вышел вперед, не чувствуя под собой земли, обновленный, проникнутый самыми благородными ощущениями. Раздалась коротенькая благодарственная молитва и заключительный гимн, в котором присутствующие с восторгом приветствовали раскаявшихся грешников. Скьюдди испытывал удивительное спокойствие, какую-то тихую радость. Возбуждение его улеглось и оставило после себя не лишенное приятности оцепенение.
Служба кончилась; молящиеся толпой вышли из двери; но Скьюдди продолжал сидеть на своем месте, так как проповедник хотел сказать новообращенным несколько слов прежде чем отпустить их домой. Он пожал руку Скьюдди Ланду и говорил о спасении его души, как о деле решенном. Брат Спайерс тоже пожал ему руку и приглашал его снова прийти сюда в воскресенье.
На холодном воздухе в пустынном пассаже обычное настроение Скьюдди начало возвращаться к нему; но он продолжал испытывать тихую радость. Какие у него были хорошие, благородные чувства! Ощупывая кусок угля у себя в кармане, он раздумывал, что сегодняшний день никак нельзя назвать несчастным, вполне черным. Выйдя на улицу, он заметил, что хромая старуха — кроме нее, не видно было никого — поднялась на своем костыле и стоит к нему спиной, закрывая свой товар белой тряпкой. На выступе дома сзади нее лежала кучка медных монет, которые она только, что сосчитала. Опытный глаз Скьюдди Ланда сразу сообразил все обстоятельства. Двумя большими шагами на цыпочках он дошел до медных монет, тихонько взял их и быстро перешел на другую сторону улицы. Он не побежал, так как, во-первых, торговка была хромая, а во-вторых, она не слышала, как он подходил. Нет, решительно этот день нельзя назвать черным. Вот теперь у него будет горячий ужин.