Артур Мэйчен – Валлийский рассказ (страница 29)
Внезапно я почувствовал, что слева от меня никого нет. Эмир исчез. Банка из-под лосося превратилась в каску немца, выглядывавшего из-за бруствера окопа, а сам я был французским фельдмаршалом, направлявшим огонь артиллерии.
Трижды были отмечены прямые попадания, однако немец все еще был жив, и в тот момент, когда я почувствовал, что мне надоело быть французским фельдмаршалом, из-за черных туч вдруг беззвучно и стремительно вынырнул белый голубь и стал круто спускаться к земле. Сделав три плавных круга над гумном, он легко взмахнул крыльями и уселся высоко на перекладине амбарной крыши.
Я весь преобразился. Теперь я уже не мальчишка с двумя руками, ногами и головой. Я стал землей, стал всем сущим, я был повсюду и, словно онемев, ходил вокруг амбара, не отрывая взгляда от белого голубя. Он настороженно примостился на крыше — вылепленная из снежинок ослепительная вспышка света, насмехающаяся над этим мрачным миром. Его безукоризненно белая грудка ровно вздымалась и опускалась, бросая уверенный вызов грозному небу. Время остановилось, я очутился в центре вечности.
Грозный порыв ветра с завыванием пронесся над черно-серой долиной. Он с силой хлестнул голубя по боку. Грациозный белый силуэт вдруг расплылся, перья встали дыбом, будто в ужасе, крылья распахнулись в немом крике. Мое всеведение сжалось в комок: я вновь ощутил, как мрачен этот день.
Птица снова обрела свою ослепительную красоту, но мое внутреннее равновесие было нарушено. Время снова двигалось вперед и уже требовательно напирало на меня. Мною овладело непреодолимое желание коснуться голубя руками, заслонить его собой. Чтобы вновь обрести душевное равновесие, мне нужно было обладать птицей, защитить ее, всегда иметь при себе. Я бросился под навес, где стояла телега; жгучее желание придало мне силы, и я сумел подтащить длинную лестницу и прислонить ее к стене амбара. Когда я добрался до крыши, голубь все еще сидел там, казалось, до него можно было дотянуться рукой. Радостное ощущение вернулось ко мне, но оно не было уже таким спокойным и уверенным, как прежде. Я взобрался повыше, рискованно балансируя на верхней перекладине и упираясь коленями в жесткий край черепичной крыши. Но я не ощущал грозившей мне опасности: присутствие голубя притупило чувство осторожности. Ласково маня его — раньше я и не подозревал, что язык мой был способен издавать подобные звуки,— я протянул к нему руку, почти касаясь прохладной черепицы. Птица повернула голову и разглядывала мои крадущиеся пальцы своими круглыми плоскими глазами, по цвету напоминавшими новенькие однопенсовики. Затем, когда я уже почти коснулся ее, тихо вспорхнула, устремляясь вверх по крутой крыше, и влетела прямо в раскрытые двери амбара. Я ухватился за черепицу. Внезапно она ощетинилась зазубренными краями, торчавшими словно клыки из раскрытой звериной пасти. Вниз по лестнице я спускался, уже соблюдая всяческие предосторожности.
Голубь уселся под крышей амбара на стропило, и когда я закрывал тяжелые двери, отрезая птице путь к отступлению, я знал, что совершаемое мною граничит с преступлением.
Издревле заложенный инстинкт подсказывал мне, как добраться до птицы. Но она примостилась высоко, я знал, что мне туда не дотянуться, как и то, что лестница слишком высока и крыша амбара помешает поставить ее прямо. Затем порочное влечение целиком завладело мною, и я перестал ему противиться. Я выскользнул во двор, огляделся по сторонам и, убедившись, что свидетелей нет, набрал полный карман камней. Потом вернулся, затворил двери и прицелился. Сначала я промахнулся. Камень с грохотом ударился об оцинкованное железо, а голубь склонил белую головку, прислушиваясь, и словно спрашивал о чем-то. Но второй камень угодил в цель, и мой пленник начал бессильно биться о крепкую стену амбара, ставшего для него тюрьмой. Я ликовал. Но было нечто ужасающее в том, что птица не издала ни единого звука в тот миг, когда ее настиг камень. Я снова запустил в нее кругляшок, и в суматошном стремлении спастись она ударилась о стальную балку. Когда голубь упал в мои подставленные руки, его крылья нервно подрагивали.
И — о светлая радость обладания!— как приятно было ощущать в ладонях птичье тельце, покрытое мягкими, слегка пружинящими перышками! Сердце голубя билось как сумасшедшее, словно жизнь его готова была выскочить наружу, коснуться меня и раствориться во мне. И он преуспел в своем стремлении, ибо вскоре мы стали единым целым, и это был момент ослепительной вспышки счастья, когда, казалось, мы могли свободно парить над нагромождениями нашего мира или исследовать небесную ширь. Содеянное зло исчезло бесследно.
— О мой любимый, любимый, любимый голубь!— нараспев произнес я.— Мой прекрасный белый голубь!
Я вынес его из темницы. Как только он увидел небо и простор полей, он сделал попытку освободиться. Он начал вырываться из моих рук, и его испуганные глаза при этом тревожно мигали. Я весь внутренне сжался от горя. Он не хотел быть со мной, он меня не понимал.
— Я не сделаю тебе больно,— зарыдал я, держа его прямо перед собой, чтобы он все понял по выражению моего лица.— Я не сделаю тебе больно! Я буду лучшим твоим другом! Я буду проводить с тобой все вечера, все субботы и воскресенья, я буду кормить тебя!
Он снова начал вырываться, так что пришлось крепко его держать. Чувства мои смешались: с одной стороны, мне претило делать что-либо против его воли, с другой — не хотелось его отпускать. Вдруг он затих, и мне показалось, что он понял мое желание быть его другом, но тут клюв его приоткрылся и крохотная капля крови скатилась с бледного язычка и растеклась по тыльной стороне моей ладони. Ошеломленный, я наблюдал, как эта теплая капля стекала по моему запястью. Затем ко мне пришло душераздирающее раскаяние.
— Прости меня! Прости!— закричал я, прижимая к груди его маленькое теплое тельце.— Я не хотел сделать тебе больно! Я хотел стать твоим другом! Ты простишь меня? Ты простил?
Я поднял руку, державшую его, и разжал ее; втайне я надеялся, что, если верну ему свободу, вина моя будет искуплена, и, если он не улетит, это будет означать, что он меня прощает. Но едва мои пальцы разжались, как он взмахнул крыльями и беззвучно взмыл ввысь,— белый силуэт вознесся к темным тучам. Он исчез.
В единый миг мир превратился в бездонную пропасть был один, затерянный в нем, одинокий, как море в штормовую ночь. Сердце мое не выдержало — горько рыдая, я помчался к серому дому.
Коротко об англо-валлийском рассказе
Глин Джонс
Уэльс невелик. Однако в нем существуют две самостоятельные литературы. Старейшая, одна из самых древних в Европе, создается на валлийском языке.
Вторая — относительно молодая — на английском, хотя ее творцы — коренные валлийцы. Вплоть до конца ХIХ века Уэльс был преимущественно землей бардов. Но в ХХ веке здесь началось бурное развитие прозы, особенно ее малых форм -— повести, рассказа, новеллы. Теперь можно говорить о мастерах валлийской прозы.
У нас в Уэльсе, в отличие от Англии, нет крупной промышленной буржуазии, и наши рассказы отражают особенности экономического уклада края. Все наши произведения, будь они написаны по-английски или по-валлийски, посвящены рабочим, фермерам, ремесленникам, пастухам, учителям, мелким служащим.
Часто наши прозаики пишут — и, на мой взгляд, очень проникновенно — о детях.
Даже этот небольшой сборник показывает, сколь разнообразны творческие манеры валлийских авторов: Артур Мейкен романтичен, изыскан и таинствен, Рис Дэвис суров и ироничен, Гвин Джонс поражает широтой эрудиции, лиризмом и глубоко психологичными образами, Эварт Эванс документален, и вряд ли ему есть равные в описании жизни промышленного Южного Уэльса, Алед Воген в совершенстве владеет всей палитрой красок.
Валлийский — родной язык жителей нашего края — до сих пор остается основным средством общения для более чем полумиллиона валлийцев. Кроме того, каждый в современном Уэльсе говорит по-английски. Не станем здесь детально анализировать, почему это должно быть именно так; достаточно сказать, что жители Уэльса начали говорить, а значит, и писать по-английски еще в пятнадцатом столетии, и с тех пор из столетия в столетие все возрастающее число писателей-валлийцев пишут по-английски. В наш век таких писателей-валлийцев уже десятки. И вместе с тем литература на валлийском языке переживает сейчас период большого расцвета, венчающего более чем тысячелетнюю историю ее развития. Для того чтобы отличить создателей этой современной литературы, пишущих по-валлийски, от тех валлийцев, которые пишут по-английски, в применении к последним был предложен термин англо -
С самого начала англо-валлийские писатели заявили о себе как авторы рассказов. Действительно, принято считать, что современная англо-валлийская литература началась со сборника рассказов «Мой народ», изданного в 1915 году. Его автором был валлиец Кардок Эванс (1878—1945), который обосновался в Лондоне и стал журналистом. В рассказах Кардока Эванса повествовалось о той части Уэльса, в которой он вырос,— о сельскохозяйственном западе, и созданные им образы обитателей этого прекрасного края поражают своей необузданностью. Но многие рассказы Кардока Эванса, несмотря на явную узость его видения, обладают необъяснимой притягательной силой и отличаются большим мастерством — вот почему они оказали заметное влияние на тех молодых писателей, которые следовали непосредственно за Кардоком Эвансом, Однако в наши дни его восприятие сельского Уэльса как края, населенного исключительно неотесанными и лицемерными крестьянами, садистски-жестокими, лживыми и распутными, окончательно отвергнуто, о чем свидетельствуют произведения писателей более молодого поколения.