Артур Мэйчен – Холм грез. Тайная слава (страница 62)

В Долине Вышней птица поет. Деви, Тегфит и Сиби царствуют здесь; Сладость —это долина с милым сердцу журчанием вод. В Долине Вышней птица поет. Подобен звону святых колоколов голос ее золотой; Сладость —это долина, что вторит эхом мелодии той. В Долине Вышней птица поет. Тегфит на юге познал мудрость муки. В вечных небесных хорах песни слышатся звуки. В Долине Вышней птица поет. У Деви на западе —райский алтарь. И, как встарь, Хочет он, чтоб аллилуйя над Англией вечно звучала. В Долине Вышней птица поет. Сиби на севере принцам наставником был; Песни хвалебной Эдлоган в небе свободно парил. В Долине Вышней птица поет. Когда доведется мне снова услышать ее? Когда вновь увижу я Глэдис в долине, где птица поет? В сладкой Вышней Долине, где раздавались Некогда гимны святые, С отрогов холмов тот звук повторяют Птичьи трели простые. В сладкой Вышней Долине, где ручеек, Рябью покрытый, течет, Взгляд перспектив восхитительных полон, Песней Филмела слух околдован, той, что вечно живет. В сладкой Вышней Долине. Жизнь мирскую презрев, сбросив пут ее прах, Девица в хоры земные ушла, Те, что и ныне звучат в небесах.

Размышляя о том, что я знаю о чудесах заката и рассвета, не могу поверить, что мне даровано это чудо, утраченное остальным миром. Я слышал разговоры некоторых ребят о женщинах. Их слова и истории были глупы и пусты, словно беседу вели не люди, а свиньи. По-видимому, в силу возраста они просто ничего не знали об этом, и в их ограниченных, глупых умах могли родиться только такие противные и пошлые рассказы. Но в городе я слышал, как бедные женщины ругаются на своих мужей и как мужчины орут на них в ответ; однако еще хуже, когда они думают, что занимаются любовью.

В сладкой Вышней Долине Давидовы речи Духом евангельским диких британцев пленили, И те непотребную брань, что за жизнь накопили, В мелодию музыки нежной оборотили. В сладкой Вышней Долине Сиби учил Надменного принца святому закону; Путь показал ему к небесам, Почтенье и страх внушил племенам. В сладкой Вышней Долине песня Филмела Звучит и тревожит, как прежде. Могу ли лелеять я счастье надежды В объятиях Глэдис вновь рай ощутить?[49]

Это можно отнести не только к мальчикам и беднякам; среди подобных людей встречаются и учителя, и их жены. О таких говорят: «Живут как кошка с собакой». Да что далеко ходить: известно, что дочь директора была выставлена на аукционе и куплена богатым промышленником из Бирмингема – ужасным, жирным животным с глазами свиньи, который был старше ее в два раза. Они называли это «прекрасной партией».

Итак, я начал задумываться о том, что, скорее всего, в мире мало сведущих людей; что истинная тайна похожа на большой город, скрытый на дне моря и только что замеченный одним или двумя счастливцами.

Возможно, это не те сияющие острова, что искали святые, где потрясающие яблоневые сады и все радости рая. Но чтобы найти Аваллон, или Остров Блаженных, нужно отдаться на волю волн в лодке без весел и парусов. Иногда святые могли стоять на скалах, смотреть на те острова, которые находились далеко посреди моря, вдыхать приятные ароматы и слышать колокола, зовущие на трапезу, в то время как остальные вообще ничего не видели и не слышали.

Сейчас я понимаю, как было бы странно, если бы обнаружилось, что практически каждый из нас похож на тех, кто стоял на скалах и мог видеть простирающиеся вокруг волны, синее небо и туман вдалеке, если бы все мы вдруг оказались в неправильном мире, мире замечательных сокровищ, что окружают нас. Но мы не понимаем сущего – швыряем драгоценные камни в грязь, используем потиры в качестве мусорных ведер и превращаем святые одежды в тряпки для мытья посуды. И таким образом, мы поклоняемся огромному зверю – монстру с головой обезьяны, телом свиньи, копытами козла и роящимися по всему его телу вшами. Но что, если люди, коих ныне принято называть суеверными и отсталыми, в действительности очень мудры, в то время как все мы, напротив, безнадежные глупцы?! Не правда ли, похоже на историю о человеке, жившем в сияющем дворце со сто одной дверью. Сто из них открывались в сады радости, счастья, дома удовольствий, в красивые страны, волшебные моря, золотые пещеры, алмазные холмы и другие прекрасные места. Но одна дверь вела в глубокую яму, и это была единственная дверь, которую человек когда-либо открывал. Шли годы, и уже его сыновья и внуки не раз открывали все ту же единственную дверь. И так продолжалось до тех пор, пока они не поняли, что есть и другие двери. Подобным образом, если кто-то посмеет говорить о дорогах, саде счастья или золотых холмах, его назовут сумасшедшим либо очень злым человеком.

15 июля. На днях случилось нечто странное. Перед обедом я отправился на короткую прогулку за город по данхэмской дороге и пришел к перекрестку четырех дорог. Это весьма симпатичное место для Люптона; там есть участок со старым большим вязом посередине, а вокруг дерева – грубо вытоптанная площадка, где часто отдыхают люди. Бывая там, я слышал какую-то музыку, исходящую от дерева. Это напоминало танец фей, а затем к нему присоединялись странные торжественные звуки, походившие на речитатив священников, и хор вторил им глубокой, раскатистой, волнующей мелодией. А феи продолжали кружиться в танце. Во время службы я так или иначе думал о серой церкви на высоком утесе над поющим морем и о праведниках, не танцующих на душистом торфе. И тут я вдруг услышал морские волны, ветер, крик чаек и восхитительный высокий звук музыки, словно феи, камни, волны и дикие танцы – все было подчинено тому пению, что исполнялось в церкви.

Заинтересовавшись, я огляделся и увидел под деревом оборванца, играющего на скрипке: он играл для себя, играл вдохновенно, раскачиваясь из стороны в сторону. Заметив меня, он прервал свою музыку и сказал:

– О! Юный господин доставит себе удовольствие, дав бедному старому скрипачу пенни или, возможно, два. Люптон – ужасный город. Когда я играю грязным жуликам воинский рил, они просят сыграть им какую-нибудь бездарную песенку – пусть черное проклятие дьявола сойдет на них. Это всего лишь скучная поделка, исполняющаяся с листа. Но зеленая земля – благословение святых – ожила в вашей душе сегодня, в этот день и навсегда! Поверьте, ваша светлость, в течение всего этого длинного дня я мечтал о кружке пива.

Я дал ему шиллинг, ибо его музыка была прекрасной. Он неотрывно смотрел на меня и, закончив говорить, изменился в лице. Я подумал, что он, возможно, напуган, отсюда и его странный взгляд. Я спросил, не болен ли он.

– Я могу обрести прощение, – вместо ответа произнес музыкант, и теперь его голос звучал очень серьезно, без какой-либо тени лести, проскользнувшей в начале разговора. – Я могу получить прощение за разговор с таким человеком, как вы. Весь день я просил милостыню, а подал мне тот, кому предначертано стать Кровавым Мучеником.

Он снял старую помятую шляпу и продолжил, поразив меня своими словами до глубины души.

– Вспомните обо мне во дни вашей славы, – сказал он и быстро пошел прочь от Люптона.

Вскоре я потерял его из виду. Наверное, он был немного сумасшедшим, но играл тем не менее чудесно.

Часть IV

Глава 1

Описание странной истории, произошедшей в жизни Амброза Мейрика, можно найти в своего рода сборнике, который он назвал «О Веселье». Интересующий нас эпизод произошел, когда Амброзу исполнилось восемнадцать с половиной лет.

Не знаю, – пишет он, – как все это происходило. Я вел две активные жизни. Я играл в игры и успешно учился в школе, но это была моя внешняя жизнь, а внутренне я все чаще погружался в святилище бессмертных вещей. Жизнь трансформировалась для меня в сияющую славу, в живительное католическое причастие; об отупляющем воздействии школы нужно говорить особо, но, несмотря ни на что, я все более понимал, что стал участником потрясающего и очень важного ритуала. Думаю, я начинал проявлять нетерпение и внешне: мне кажется, я испытывал нечто вроде жалости, оттого что вынужден пить вино познания в одиночестве, оттого что сущность подчас бывает столь агрессивна.

В глубине сердца я просто хотел знать, что из великолепных невидимых фонтанов течет вино, хотел знать вещи, действительно «олицетворяющие» обнаженную красоту, без всевозможных драпировок. Сомневаюсь, понял ли Рёскин мотив монаха, бредущего по горам с застланными печалью глазами и потому неспособного видеть глубины и высоты вокруг себя. Рёскин называет это узким аскетизмом; думаю, это было результатом очень тонкого эстетизма. Внутренний мир монаха может достигать катарсиса на невиданных высотах и глубинах, зачастую пугающих, но, вероятно, именно таким образом он добивается, чтобы ничто не нарушало его экстаза.

По-видимому, в какой-то момент аскетический и эстетический принципы перестают различаться. Индийский факир, выкручивающий свои конечности и лежащий на раскаленных углях, внешне кажется более необычным, чем люди эпохи Ренессанса. В обоих случаях истинная линия искажена и искривлена и ни в какой системе не достигает ни красоты, ни святости. Факир, как и художник Ренессанса, останавливается на поверхности. Ни в том, ни в другом случае не существует невыразимого сияния невидимого мира, проникающего через поверхность. Вне сомнений, кубок работы Челлини прекрасен; но все же его нельзя сравнить с красотой старого кельтского кубка.