Артур Мэйчен – Дом душ (страница 67)

Хаберден, вы сейчас гадаете, к чему я веду; склонен думать, что все прояснится, стоит лишь немного поразмыслить. Вы поймете, что с такой точки зрения полностью меняется перспектива, и то, что мы считали невероятным и абсурдным, оказывается вполне возможным. Короче говоря, мы должны иначе взглянуть на легенды и предания и быть готовыми прислушаться к рассказам, которые принято считать обычными байками. На самом деле все не так уж сложно. В конце концов, современная наука это призна́ет, хоть и лицемерным образом; в колдовство верить нельзя, а в гипнотизм – можно; призраки – это архаика, зато телепатическая теория у всех на устах. Назовите суеверие греческим словом, и в него поверят – это уже в каком-то смысле афоризм.

Итак, это было предисловие. Хаберден, вы прислали мне закупоренный и запечатанный флакон с небольшим количеством белого хлопьевидного порошка, полученного от аптекаря, который выдавал его одному из ваших пациентов. Я не удивлен, что ваш анализ не увенчался успехом. Сотни лет назад это вещество было известно лишь избранным, и я даже не думал, что однажды получу его из современной аптеки. Кажется, нет причин сомневаться в правдивости фармацевта; он, без сомнения, купил у оптовика обычную соль, которую вы и прописали, и она пролежала у него на полке лет двадцать, если не дольше. Здесь вступают в игру случай и совпадение; на протяжении этих лет соль в бутыли подвергалась определенным периодическим колебаниям температуры, вероятно, в промежутке от 40˚ до 80˚[137]. И, как бывает, подобные изменения, повторяющиеся год за годом с неравномерными интервалами, а также с разной интенсивностью и продолжительностью, запустили некий процесс – настолько сложный и тонкий, что я сомневаюсь, можно ли его воспроизвести с тем же результатом на современной научной аппаратуре, невзирая на всю ее неимоверную точность. Белый порошок, который вы мне прислали, очень сильно отличается от прописанного лекарства; это порошок, из которого готовили вино для шабаша, Vinum Sabbati. Без сомнения, вы читали про ведьмин шабаш и смеялись над историями, которые повергали в ужас наших предков: о черных кошках, метлах и погубленных соседских коровах. Узнав правду, я часто думал о том, что стоит радоваться людской вере в подобный фарс, ибо он скрывает многое, о чем лучше вообще не знать. Но если вы потрудитесь заглянуть в приложение к монографии Пэйна Найта[138], то обнаружите, что Истинный шабаш был чем-то совсем иным, пусть даже автор весьма любезно воздержался от разглашения всех известных ему сведений. Тайны Истинного шабаша были тайнами стародавних времен, сохранившимися до средневековой эпохи, тайнами скверной науки, существовавшей задолго до того, как арийские племена пришли в Европу. Мужчин и женщин выманивали из жилищ под благовидным предлогом, после чего им навстречу выходили существа, способные без труда сыграть демонические роли – что, собственно, они и делали, – и уводили в какое-нибудь уединенное, безлюдное место, ведомое лишь посвященным в древнюю традицию и никому больше. Возможно, это была пещера на каком-нибудь голом и продуваемом всеми ветрами холме или же сокровенный уголок древнего леса – вот там и проводился Шабаш. Именно там в самый темный ночной час готовили Vinum Sabbati, и наполненный до краев нечестивый грааль передавали неофитам, участвовавшим в адском причастии; sumentes calicem principis inferorum[139], как мастерски выразился один старый автор. И внезапно каждый причастившийся обнаруживал рядом компаньона: существо, исполненное магии и неземного очарования, манящее в уединенное место, дабы предаться утехам – более изысканным и захватывающим, нежели любая трепетная мечта, – и таким образом довести до логического завершения шабаш как бракосочетание. О подобном писать трудно, большей частью потому, что манящий своей красотой образ был не галлюцинацией, а, как ни ужасно это признавать, самим неофитом. Сила ведьмовского вина была такова, что хватало лишь нескольких крупиц порошка, растворенных в чаше с водой, чтобы разрушить дом жизни, разделить триединую природу человека, овеществить и выпустить на волю червя – того, который никогда не умрет[140], но спит в каждом из нас, – облачив его в одежды из плоти. А потом, в час полуночный, заново разыгрывалось изначальное падение, и ужасная вещь, сокрытая под вуалью мифа о Древе в Саду, совершалась опять. Все это – nuptiæ Sabbatì[141].

Предпочту на этом остановиться; вы, Хаберден, не хуже меня знаете, что самые банальные законы жизни нельзя нарушать безнаказанно; и за столь ужасным деянием, означающим взлом и осквернение сокровенного сердца храма, должно было последовать чудовищное возмездие. То, что началось с морального разложения, закончилось разложением физическим.

Далее следует приписка рукой доктора Хабердена:

«Вышеизложенное, к сожалению, целиком и полностью правда. Ваш брат признался мне во всем в то утро, когда я виделся с ним в его комнате. Сначала я обратил внимание на забинтованную руку и заставил его показать, что под повязкой. От увиденного меня, врача с многолетним стажем, чуть не стошнило, и история, которую мне пришлось выслушать, оказалась бесконечно страшнее любых предположений. Она побудила меня усомниться в благодати Божией, которая допускает столь мерзкие природные процессы; и, если бы вы собственными глазами не видели, чем все закончилось, я бы сказал вам – не верьте. Думаю, мне остались считанные недели, но вы молоды и, возможно, все забудете».

Джозеф Хаберден, доктор медицины

Где-то через два-три месяца я услышала, что доктор Хаберден погиб в море, вскоре после того как корабль покинул Англию.

Мисс Лестер замолчала и устремила жалобный взгляд на Дайсона, который не смог скрыть кое-какие признаки беспокойства.

Он пробормотал несколько сбивчивых фраз, выражая глубокий интерес к ее необыкновенной истории, а затем сумел выразиться изящнее:

– Но, мисс Лестер, прошу прощения, – я так понял, что вы в затруднительной ситуации и хотите попросить меня о какой-то помощи.

– Ах, – сказала она, – совсем забыла; мои собственные нынешние неприятности кажутся такими незначительными по сравнению с тем, что я вам рассказала. Но поскольку вы так добры ко мне, я продолжу. Вы вряд ли в это поверите, но я обнаружила, что определенные лица заподозрили – или, скорее, сделали вид, – что я убила своего брата. Эти люди – мои родственники, и мотивы у них крайне низменные; меня унизили, приставив ко мне слежку! О да, сэр, за мной следовали по пятам, когда я уехала за границу, а дома я обнаружила, что подвергаюсь неустанному, хотя и искусному наблюдению. Хоть я по натуре человек добродушный, вытерпеть такое оказалось выше моих сил, и я всячески постаралась ускользнуть от тех, кого ко мне приставили. Мне повезло, план удался; я нацепила этот маскарадный наряд и на некоторое время спряталась, не вызвав подозрений. Однако в последнее время у меня появились основания полагать, что преследователь где-то рядом; вчера, если глаза меня не обманули, я видела детектива, на которого возложена отвратительная обязанность следить за моими передвижениями. Вы, сэр, наблюдательны и зорки; скажите, вы не видели, чтобы кто-нибудь шнырял поблизости этим вечером?

– Не припоминаю, – сказал Дайсон. – Возможно, вы могли бы описать мне детектива, о котором идет речь.

– Разумеется; он довольно молодой человек, смуглый, с темными бакенбардами. Он воспользовался большими очками в надежде, что они изменят внешность, однако ему не удалось замаскировать свою неловкость и избавиться от привычки озираться по сторонам.

Это описание стало последней каплей для бедолаги Дайсона, который изнывал от желания поскорее выбраться из дома и с радостью изрек бы кое-какие ругательства XVIII века, не будь сие противно этикету.

– Извините, мисс Лестер, – сказал он с холодной вежливостью, – я не в силах помочь.

– Ах, – печально сказала она, – я чем-то оскорбила вас. Скажите, что я натворила, и я буду молить о прощении.

– Ошибаетесь, – сказал Дайсон, хватая шляпу; слова дались ему с трудом. – Вы ничего не натворили. Но, как я уже говорил, не могу помочь. Может быть, – добавил он с толикой сарказма, – мой друг Рассел будет вам полезен.

– Спасибо, – был ответ. – Попытаю счастья с ним. – И леди визгливо рассмеялась, вследствие чего чаша терпения шокированного и сбитого с толку мистера Дайсона переполнилась окончательно.

Вскоре после этого он вышел из дома и испытал особое наслаждение от пятимильной прогулки по улицам, которые из черных медленно становились серыми, а потом наполнялись сиянием, подаренным утренней зарей.

Время от времени на пути попадались заплутавшие гуляки, но Дайсону пришло в голову, что ни один из них не провел ночь так бестолково, как он сам; к возвращению домой он решил, что должен исправиться. Прежде всего, отказаться от милетских[142] и арабских развлечений и записаться в библиотеку Мьюди[143], чтобы регулярно добывать там легкое, безобидное чтиво.

Странное происшествие в Клеркенуэлле

На протяжении нескольких лет мистер Дайсон занимал комнаты на умеренно тихой улице в Блумсбери, где, если вторить его немного высокопарному стилю, держал руку на пульсе, не рискуя оглохнуть от тысячи слухов, циркулирующих по главным артериям Лондона. Тот факт, что от ближайшего угла Тотенхэм-Корт-роуд сотни омнибусов отправлялись во все городские районы, служил для него источником своеобразного, тайного наслаждения; он охотно рассказывал о том, как удобно посещать Далстон, и в подробностях расписывал замечательный маршрут, простирающийся от окраины Илинга до улиц за Уайтчепелом. Свои изначально «меблированные апартаменты» он постепенно очистил от наиболее оскорбительных элементов обстановки; и хотя эта квартира была далека от сияющего великолепия его старого жилища неподалеку от Стрэнда, в убранстве ощущалось строгое изящество, которое делало честь его вкусу. Старые ковры демонстрировали свою неподдельную, увядающую красу; на стенах висели эстампы в паспарту и черных рамках, почти все – первые оттиски, сделанные самим художником; и никакого вездесущего черного дуба. На самом деле, мебели было очень мало: в углу стоял простой стол без излишеств, квадратный и крепкий; перед камином – козетка XVII века; два стула с подлокотниками и книжная полка в стиле ампир довершали обстановку; однако важнее всех прочих был один-единственный предмет. Ибо Дайсона не заботила обычная мебель; его место было за письменным столом, причудливым лакированным бюро, где он сиживал часами, спиной к комнате, во власти отчаянных литературных устремлений, – или, как он сам выражался, говоря о своей профессии, преследуя фразу. Аккуратный ряд ячеек и ящичков вмещал великое множество рукописей и записных книжек, которые представляли собой результаты многолетних экспериментов и потуг; а внутреннюю полость, обширное хранилище, переполняли скопившиеся идеи. Дайсон был ремесленником, всей душой любившим тонкости и технику того, чем занимался; и хотя – о чем уже упоминалось – литератор ошибочно считал себя творцом, его забавы не причиняли вреда, ибо он избрал (или же за него этот выбор сделали издатели) благой путь и не стал утомлять мир печатным словом.