Артур Мэйчен – Дом душ (страница 64)

– Прошу прощения, мадам, – мягко возразил Дайсон, – он не застенчив, он реалист; возможно, вы знаете, что ни один картезианец не в силах подражать аскетическому уединению, в которое любят погружаться писатели-реалисты. Такой у них способ наблюдения за человеческой природой.

– Надо же, – сказала дама. – Впрочем, хоть это и интересно, к делу не относится. Я должна поведать вам свою историю.

С этими словами молодая леди рассказала Дайсону

Повесть о белом порошке

Моя фамилия Лестер; мой отец, генерал-майор Вин Лестер, выдающийся офицер-артиллерист, скончался пять лет назад от осложнений печеночного недуга, приобретенного в смертоносном климате Индии. Год спустя мой единственный брат, Фрэнсис, вернулся домой, с блеском отучившись в университете, и с решимостью отшельника принялся изучать воистину грандиозные легенды юридических карт. Фрэнсис как будто испытывал полнейшее безразличие ко всему, что можно назвать удовольствием; он был красивее большинства мужчин, обладал веселым нравом и остроумием ваганта, но сторонился общества и заперся в большой комнате на верхнем этаже дома, чтобы сделаться адвокатом. Поначалу его режим дня включал десять часов усердного чтения; с первых лучей солнца на востоке и до позднего вечера он сидел за книгами взаперти, прерываясь лишь на полчаса, чтобы пообедать со мной, как будто жалея о каждой бесцельно потраченной секунде, а когда начинало смеркаться, выходил на короткую прогулку. Я подумала, что подобное неуемное прилежание может нанести вред, и попыталась украдкой отвлечь брата от непостижимо сложных учебников, но его рвение не ослабело, а увеличилось, и он стал уделять учебе еще больше часов каждый день. Я поговорила с ним серьезно, предложила время от времени отдыхать, хотя бы проводя вечер за спокойным чтением безобидной беллетристики; но Фрэнсис рассмеялся и сказал, что, когда ему хочется развлечься, он читает о феодальном землевладении, а предложение пойти в театр или уехать куда-нибудь на месяц, чтобы подышать свежим воздухом, стали для него предметом издевок. Я призналась, что выглядел он хорошо и как будто не пострадал от своего усердия, но я понимала, что подобный противоестественный труд в конце концов возьмет реванш – так оно и вышло. В глазах Фрэнсиса появилась смутная тревога, он сделался вялым и в итоге признался, что его здоровье больше не идеально; по словам брата, его беспокоило головокружение, время от времени по ночам он просыпался от кошмаров, испуганный и в холодном, как лед, поту.

– Я забочусь о себе, – сказал он, – так что не переживай; весь вчерашний день бездельничал, откинувшись на спинку того удобного кресла, которое ты мне предоставила, и записывая всякую чушь на листе бумаги. Нет-нет, я больше не буду так напрягаться; через неделю-две приду в себя, можешь не сомневаться.

И все же, несмотря на все заверения, я видела, что ему не стало лучше, а совсем наоборот; он входил в гостиную со скорбной миной, подавленный, и пытался принять радостный вид, когда замечал, что я на него смотрю; я считала такие симптомы дурным предзнаменованием и меня пугала нервозность его жестов, его непостижимые взгляды. Во многом вопреки воле брата я вынудила его обратиться за медицинской помощью, и Фрэнсис с весьма недовольным видом вызвал нашего старого семейного врача.

Осмотрев пациента, доктор Хаберден решил меня подбодрить.

– На самом деле не случилось ничего серьезного, – сообщил он. – Несомненно, Фрэнсис чересчур усердно читает и ест наспех, а потом торопится опять сесть за книги – отсюда естественным образом проистекают некоторые проблемы с пищеварением и небольшое расстройство нервной системы. Но я думаю – да, мисс Лестер, я действительно в этом убежден, – что мы сможем все уладить. Я выписал ему весьма эффективный препарат. И вам не стоит беспокоиться.

Брат настоял, чтобы лекарство заказали в аптеке по соседству. Это было чудное и старомодное заведение, лишенное нарочитых заигрываний с покупателем и расчетливой роскоши витрин и полок, которые придают современным аптекам такой парадный вид; однако старичок-аптекарь нравился Фрэнсису, который верил в безупречную чистоту его лекарственных средств. В должный срок мы получили препарат, и я позаботилась о том, чтобы брат принимал его регулярно, после обеда и ужина. Это был с виду безобидный белый порошок, малую толику которого следовало растворить в стакане холодной воды. При помешивании он как будто исчезал, и жидкость вновь делалась прозрачной, бесцветной. Сперва казалось, что лечение идет Фрэнсису на пользу: признаки усталости исчезли с его лица, он сделался энергичным, каким ни разу не бывал после завершения учебы; весело рассуждал о грядущих переменах в жизни и признался мне, что тратил время впустую.

– Я слишком много часов уделил изучению права, – со смехом сказал он. – Думаю, ты спасла меня в самый последний момент. О да, я все равно стану лордом-канцлером, но буду помнить и о том, что надо радоваться жизни. Мы с тобой скоро поедем отдыхать в Париж и там развлечемся, держась подальше от Национальной библиотеки.

Я призналась, что в восторге от таких планов.

– Когда отправляемся? – спросила я. – Готова выехать послезавтра, если пожелаешь.

– Ах! Возможно, это будет немного преждевременно; в конце концов, я еще не изучил Лондон, – полагаю, красотам своей страны всегда следует отдавать предпочтение. Но мы уедем вместе через неделю или две, так что постарайся подтянуть свой французский. Я сам знаю только юридическую терминологию, которая, боюсь, не пригодится.

Мы как раз заканчивали ужинать, и он выпил свое лекарство с вожделением гуляки, которому налили вина из лучшей бочки.

– У него какой-то необычный вкус? – спросила я.

– Нет; я бы и не понял, что это не вода, – и с этими словами Фрэнсис встал из-за стола, начал бродить по комнате, словно в сомнениях относительно того, чем бы заняться.

– Может, выпьем кофе в гостиной? – предложила я. – Или ты хотел бы закурить?

– Нет, думаю, мне надо прогуляться; кажется, вечер приятный. Взгляни, как горит закат; похоже на огромный город, охваченный пламенем, а тем временем внизу, меж темных домов, идет кровавый ливень. Да, я ухожу на прогулку; наверное, скоро вернусь, но возьму свой ключ; так что, дорогая, если сегодня уже не увидимся, спокойной ночи.

Дверь за моим братом захлопнулась, и я увидела, как он непринужденно идет по улице, помахивая малаккской тростью, и возблагодарила доктора Хабердена за такое улучшение.

Вероятно, той ночью Фрэнсис вернулся домой очень поздно, но на следующее утро он был в приподнятом настроении.

– Я шел, не думая, куда направляюсь, – сказал он. – Наслаждался свежим воздухом, а в более оживленных кварталах – многолюдьем. Потом в толкотне на тротуаре я встретил Орфорда, моего старого приятеля из колледжа, и мы, скажем так, повеселились – я почувствовал, что значит быть молодым и при этом быть мужчиной; оказывается, в моих жилах течет такая же кровь, как у других. Мы с Орфордом договорились по поводу сегодняшнего вечера: будет небольшая вечеринка в ресторане. Да, я намерен развлекаться на протяжении недели или, может быть, двух, а потом услышу, как бьет полночь,[132] и мы с тобой отправимся в небольшое путешествие.

Характер моего брата претерпел такую трансформацию, что за считанные дни Фрэнсис возлюбил удовольствия, сделался беспечным и веселым гулякой западного образца, охочим до ресторанов с уединенными кабинетами, утонченным ценителем экзотических танцев; он стремительно толстел и больше не вспоминал о Париже, ибо вне всяких сомнений нашел свой рай в Лондоне. Я радовалась и вместе с тем слегка недоумевала; что-то в его веселости мне совсем не нравилось, но я не могла облечь свои чувства в слова. Понемногу начались перемены: он по-прежнему возвращался в холодные утренние часы, но я больше ничего не слышала о его забавах, и как-то за завтраком, внезапно взглянув ему в глаза, увидела пред собой незнакомца.

– Ох, Фрэнсис! – воскликнула я. – Ох, Фрэнсис, Фрэнсис, что же ты наделал? – и из груди моей вырвались душераздирающие рыдания.

Я выбежала из комнаты в слезах, ибо все поняла, хотя ничего не знала наверняка, и по какой-то необъяснимой причине мне вспомнился вечер, когда он впервые отправился гулять, и закатное небо воссияло перед моим внутренним взором: облака, похожие на город в огне, и кровавый дождь. И все же я поборола подобные мысли, решив, что в конце концов ничего ужасного не случилось; вечером за ужином я собралась надавить на брата, чтобы он назначил день нашей поездки в Париж. Мы весьма непринужденно болтали, и Фрэнсис только что принял лекарство – он все это время продолжал его пить. Я собралась было заговорить на интересующую меня тему, как вдруг подготовленные слова покинули мой разум, на миг я ощутила ледяную, невыносимую тяжесть на сердце, и дыхание мое остановилось от неизъяснимого ужаса: я словно услышала, как заколачивают гвозди в крышку гроба, хороня меня заживо.

Мы ужинали без свечей; в комнате сперва сгустились сумерки, а затем наступила темнота, поглотившая всякий уголок вкупе со стенами. Но с моего места было видно улицу, и пока я размышляла, что скажу Фрэнсису, небо заалело и наполнилось светом, как в тот приснопамятный вечер, и в промежутке между двумя скоплениями тьмы, которые были домами, моим глазам предстало ужасное огненное зрелище: полыхающие конвульсии облаков и пламень в далеких глубинах; плотные серые тучи, словно дым над горящим городом, и гибельное сияние в немыслимой вышине, пронизанное языками еще более ярого огня, распростершееся над глубоким кровавым водоемом. Я взглянула на брата, сидящего напротив, и уже собралась что-то сказать, как вдруг увидела его руку, лежащую на столе. На сжатой кисти, меж большим и указательным пальцем, появилась отметина – небольшое пятно, размером с шестипенсовик, цветом в точности как жуткий синяк. Некое невыразимое чувство подсказало мне, что это отнюдь не синяк; ох, если бы плоть человеческая могла таить в себе пламя, и это пламя было бы черным, как смола, то оно и предстало передо мною. От такой картины мой внутренний голос умолк и мысли разбежались, нагрянул серый ужас, и где-то в глубине души я поняла, что это клеймо. На мгновение запятнанное небо сделалось полуночно-черным, а когда свет вернулся ко мне, я оказалась в тихой комнате одна и вскоре услышала, как брат вышел из дома.