Артур Мэйчен – Дом душ (страница 42)

На этом запись обрывалась. Дайсон выронил блокнот, обернулся и взглянул на опал, на его сокровенное пламя. Ужас, бессловесный всепоглощающий ужас захватил его душу. Он вскочил, швырнул камень наземь и с отвращением наступил на него. С застывшим и побелевшим лицом он отскочил от жуткой драгоценности, с минуту постоял, корчась в приступе тошноты, а затем бросился к двери и, весь дрожа, прислонился к ней. В комнате раздалось гневное шипение, словно из клапана под сильным давлением вырвался пар, и Дайсон, оцепенев, увидел, как из самого средоточия камня выплыло облако серовато-желтого дыма и сплелось над камнем, словно клубок разъяренных змей. А затем сквозь желтый дым прорвалось ярко-белое пламя, поднялось высоко в воздух и исчезло, а на полу осталась лишь горстка золы – черная, хрупкая, рассыпавшаяся от первого же прикосновения.

Три обманщика[75]

Пролог

– Я так понимаю, мистер Джозеф Уолтерс тут и заночует? – поинтересовался лощеный, гладковыбритый тип у своего спутника – мужчины, чьи рыжеватые усы соединялись с короткими бакенбардами, а наружность как таковая была не из приятных.

Эти двое стояли у входной двери, коварно ухмыляясь; через некоторое время к ним присоединилась девушка, сбежав по ступенькам. Она была довольно юная, с лицом скорее своеобразным и притягивающим взгляд, нежели красивым, и с лучистыми карими очами. В руке девушка держала аккуратный бумажный сверток. Маленькая компания рассмеялась.

– Не закрывай, – сказал лощеный второму мужчине, когда они выходили, а потом грязно выругался. – Да, оставим входную дверь приоткрытой. Вдруг его кто-нибудь навестит – ну, ты понимаешь.

Усатый с сомнением огляделся по сторонам.

– Разве это благоразумно, Дэвис? – спросил он, задержав руку на плесневеющем дверном молотке. – Не думаю, что Липсиусу[76] понравится. Хелен, а ты что скажешь?

– Я согласна с Дэвисом. Дэвис – мастер своего дела, а ты профан, Ричмонд, и к тому же трусоват. Разумеется, оставь дверь открытой. Но какая жалость, что Липсиус не смог присутствовать! Он бы насладился.

– Верно, – согласился лощеный мистер Дэвис, – этот вызов на запад застиг доктора врасплох.

Троица покинула дом, оставив полуоткрытой входную дверь – облезлую, покрытую трещинами из-за морозов и сырости – и провела некоторое время в молчании под ветхим навесом крыльца.

– Что ж, – заявила девушка, – наконец-то дело сделано. Нам больше нет нужды преследовать молодого человека в очках.

– Мы перед тобой в большом долгу, – любезно сказал мистер Дэвис. – Доктор это признал перед уходом. Но разве не следует кое с кем проститься? Со своей стороны, подле сего живописного, но изветшалого жилища хочу пожелать всего хорошего моему приятелю мистеру Бертону, торговцу антиквариатом и всякими диковинками, – с этими словами он приподнял шляпу и отвесил театральный поклон.

– А я, – подхватил Ричмонд, – желаю расстаться с мистером Уилкинсом, личным секретарем, чье общество, должен признать, меня слегка тяготит.

– В добрый путь, мисс Лалли, а заодно и мисс Лестер, – проговорила девушка, сопровождая свои слова прелестным реверансом. – Таинственное приключение закончилось, представление отыграно.

Мистер Дэвис и дама преисполнились угрюмого блаженства, а вот Ричмонд нервно подергал себя за бакенбарды.

– Что-то я сам не свой, – признался он. – Видал в Штатах вещи и похуже, но от его плаксивых воплей мне сделалось дурно. И запах… впрочем, я никогда не мог похвастать крепким желудком.

Трое друзей отошли от двери и неторопливым шагом двинулись по дорожке, некогда усыпанной гравием, а ныне поросшей зеленым мхом, сочным и влажным. Был прекрасный осенний вечер, и тусклый солнечный свет падал на желтые стены старого, заброшенного особняка, выделяя гангренозные следы разложения, черные потеки из прохудившихся водосточных труб, шершавые пятна обнажившейся кирпичной кладки, зеленую морось чахлого бобовника у крыльца и неровные разводы у самой земли – там, где глина, над которой курился пар, постепенно одерживала верх над обветшалым фундаментом. Местечко было странное, беспорядочное, с построенной лет двести назад центральной частью, выступающими из черепичной крыши слуховыми окнами и двумя крыльями в георгианском стиле; эркеры достигали второго этажа, а две башенки с куполообразными крышами, некогда выкрашенные в ярко-зеленый, выцвели до невзрачной серости. На дорожке валялись разбитые садовые вазы, и от жирной земли поднимался густой туман; запущенные кусты, превратившиеся в спутанную и бесформенную массу, источали запах сырости и скверны, и над всем одичалым имением витала атмосфера, наводящая на мысли о раскопанной могиле. Трое друзей окинули угрюмым взглядом сорные травы и крапиву, буйно разросшуюся на газонах и клумбах; заметили они и унылый пруд посреди бурьяна. Там, над маслянистой зеленой пеной, вытеснившей кувшинки, стоял на камнях ржавеющий Тритон и трубил в разбитый рог погребальную песнь; а дальше, за обвалившимся забором и отдаленными лугами, стволы вязов перечеркивали алое сияние утопающего светила, будто прутья решетки.

Ричмонд содрогнулся и топнул ногой.

– Пойдем-ка прочь, да поскорей, – проговорил он, – тут нам больше делать нечего.

– Нечего, – подтвердил Дэвис, – наконец-то с этой историей покончено. Какое-то время я думал, нам ни за что не поймать джентльмена в очках. Он был умным малым, но – Господь свидетель! – под конец капитулировал. Точно вам говорю, когда я коснулся его руки в баре, он весь побелел. Но где он мог спрятать интересующую нас штуковину? Мы же убедились, что при нем ее не было.

Девушка рассмеялась, вынудив их резко повернуться. Ричмонд содрогнулся.

– Ах! – вскричал он, глядя на спутницу. – Что это у тебя? Дэвис, взгляни-ка, – оно сочится влагой.

Она посмотрела на свой маленький сверток и приоткрыла бумажную обертку.

– Да, взгляните оба. Это была моя собственная идея. Вам не кажется, что из него получится превосходный экспонат для музея доктора? Он с правой руки – той самой, что забрала «Золотого Тиберия».

Мистер Дэвис кивнул с немалым одобрением, а Ричмонд приподнял свой уродливый котелок с высокой тульей и вытер лоб грязным носовым платком.

– Я ухожу, – объявил он. – Вы двое можете остаться, коли вам угодно.

Троица обогнула конюшню, прошла мимо огорода, превратившегося в иссохший пустырь, и свернула за живую изгородь, окаймляющую задний двор, стремясь к конкретному месту на дороге. Примерно через пять минут по тенистой подъездной аллее неторопливо прошествовали два джентльмена, которых праздный образ жизни побудил совершить экспедицию по забытым окраинам Лондона. Они заметили заброшенный особняк с дороги и, взирая на царящее повсюду тягостное запустение, завели пафосный разговор, в немалой степени черпая вдохновение у Джереми Тейлора[77].

– Посмотрите, Дайсон, – сказал один, когда они приблизились, – взгляните-ка на окна верхнего этажа; солнце у самого горизонта, и, хотя стекла покрыты пылью, «эркер явится вместо ниши»[78].

– Филлипс, – ответствовал старший и (надо заметить) более напыщенный из двоих, – фантазии овладевают мною; нет сил сопротивляться гротеску. Здесь, где все тускнеет и исчезает, где мы ступаем в кедровых сумерках и в наших легких распадается на мельчайшие частицы воздух из самих горних высей, я не могу и дальше оставаться бастионом банальности. Гляжу на это нестерпимо яркое сияние оконных стекол, и дом кажется мне заколдованным; попомните мои слова, в той самой комнате мы обнаружим кровь и пламень.

Приключение с «Золотым Тиберием»

Мистер Дайсон и мистер Филлипс свели знакомство благодаря одной из мириад случайностей, что ежедневно вершат свои дела на лондонских улицах. Мистер Дайсон был литератором и являл собой печальный пример талантов, не нашедших верного применения. С такими задатками он мог бы в расцвете лет оказаться в числе наиболее обожаемых любимых романистов Бентли[79], но решил пойти против течения; о да, он свел знакомство со схоластической логикой, но в логике жизни ничего не смыслил и самонадеянно именовал себя «творцом», хотя на самом деле был всего лишь праздным и любознательным свидетелем чужих стремлений. Среди множества заблуждений одно было ему в особенности дорого: Дайсон мнил себя усердным трудолюбцем и входил в любимое заведение, маленькую табачную лавку на Грейт-Куин-стрит, с безграничной усталостью заявляя всякому добровольному слушателю, что дважды зрел восход и закат не сомкнув глаз. Владелец лавки, мужчина средних лет, отличавшийся исключительной вежливостью, терпел Дайсона отчасти ввиду добродушия, отчасти как постоянного клиента. Ему разрешали сидеть на пустом бочонке и выражать свое мнение по литературным и художественным вопросам до той поры, пока не надоест или не наступит время закрытия; и, ежели новые клиенты не появлялись, принято было считать, что красноречие Дайсона никого не отпугнуло. Он исступленно экспериментировал с табаком,[80] без устали пробовал новые комбинации и одним вечером, едва объявившись в лавке, озвучил новую абсурдную формулу – как вдруг молодой человек примерно того же возраста, вошедший мгновением позже, попросил лавочника повторить для него заказ, при этом адресуя любезную улыбку мистеру Дайсону. Дайсон ощутил себя глубоко польщенным; обменявшись парой фраз, они разговорились, а через час табачник увидел, как новоиспеченные друзья сидят рядом на бочонках и увлеченно беседуют.