Артур Мэйчен – Дом душ (страница 38)
Скомкав листок, точно так же, как перед тем его скомкала разъяренная женщина, он уже собирался бросить его в огонь, но передумав, щелчком отправил в ящик стола и снова расхохотался. Все же эта бессмыслица раздражала его. Ему было обидно, ибо он предвкушал захватывающую тайну, а его обманули, словно человека, который купился на кричащий заголовок в колонке срочных новостей и не нашел там ничего, кроме рекламы и самых заурядных происшествий. Подойдя к окну, Солсбери постоял минуту, созерцая неторопливую утреннюю жизнь квартала: занятых мытьем окон неряшливых служанок в платьях из набивного ситца; мясника и торговца рыбой, совершающих привычный обход; изнывающих от безделья и дремоты владельцев мелких лавочек, праздно стоящих на пороге своих заведений. Вдали улица растворялась в синеве, казавшейся даже величественной, но в целом это зрелище угнетало и могло привлечь разве что усердного исследователя лондонской жизни, который нашел бы в нем нечто редкое и соответствующее его прихотливому вкусу. Солсбери сердито отвернулся от окна и уселся в кресло, обтянутое веселенькой зеленой материей с желтым позументом, красу и гордость съемной квартиры. В этом кресле он сосредоточился на обычном утреннем занятии – чтении романа о любви и спорте, язык которого предполагал соавторство конюха и воспитанницы пансиона. В обычный день роман развлекал бы Солсбери вплоть до обеда, но сегодня он то поднимался с кресла, то вновь усаживался, то брался за книгу, то откладывал ее, – и так до тех пор, пока наконец, обозлившись на самого себя, не принялся мысленно проклинать весь белый свет. Комок бумаги, подобранный под темным сводом арки, «застрял у него в мозгах», и как бы ни пытался отвлечься, он все время слышал свое бормотание: «Пойди к-баран-3, 1-ти. Раз по траве сырой, два с девчонкой молодой и третий раз вокруг майского дуба». Это превращалось в назойливую пытку, какой иногда становится нелепая песенка из кафешантана, когда ее все повторяют и распевают днем и ночью, и даже уличные мальчишки воспринимают как неиссякаемый источник развлечения на ближайшие шесть месяцев. Солсбери вышел на улицу и попытался ускользнуть от невидимого врага, смешавшись с толпой, растворившись в грохоте и суете оживленного движения, но вскоре заметил, что против воли замедляет шаги и сворачивает в пустынные проулки, по-прежнему тщетно ломая голову в поисках смысла этой явной бессмыслицы. Он почувствовал облегчение, когда наконец наступил четверг – день, в который он обещал навестить Дайсона. Даже пустая болтовня самозваного литератора казалась ему желанным развлечением по сравнению с непрестанно повторяющейся в голове фразой, этой головоломкой, от которой не было спасения. Обиталище Дайсона располагалось на одной из самых тихих улочек, ведущих от Стрэнда к реке, и когда Солсбери вошел с узкой лестничной площадки в комнату своего приятеля, то понял, что покойный дядюшка и впрямь проявил щедрость. Пол под ногами горел и переливался всеми красками Востока (как напыщенно объявил Дайсон, это был «Сон о заходе Солнца»). Свет фонарей и полусумрак лондонских улиц были скрыты от глаз изысканными занавесками, в которых поблескивали нити золота. В буфете из мореного дуба стоял старинный фарфоровый сервиз, по всей видимости, французский, а черно-белые гравюры на рисовой японской бумаге были куплены явно не в общедоступном магазине на Бонд-стрит или Хеймаркете. Солсбери сел на кушетку у камина и, вдыхая смешанный аромат табака и благовоний, втихомолку подивился этой роскоши, так не похожей на зеленую обивку, олеографии и зеркало в позолоченной раме, украшавшие его собственную квартиру.
– Хорошо, что вы пришли, – сказал Дайсон. – Уютная комнатушка, не правда ли? Что-то вы плохо выглядите, Солсбери. Что-нибудь случилось?
– Ничего страшного. Просто все эти дни я ломаю себе голову над одной загадкой. У меня случилось нечто… э-э-э… нечто вроде приключения в тот самый день, когда мы с вами повстречались, и теперь я никак не могу от всего этого отделаться. Самое обидное – все это совершенная чепуха. Лучше я потом расскажу вам все по порядку. Вы ведь собирались закончить ту странную историю, которую начали тогда, в ресторане.
– Совершенно верно. Но вы, Солсбери, неисправимы. Вы остаетесь рабом «фактов» и по-прежнему считаете «странность», присущую этой истории, не чем иным, как моей выдумкой. Вы надеетесь, что на самом деле все окажется так же просто, как в рапорте полицейского. Ну что ж, раз уж я начал, придется продолжать. Но сперва мы выпьем, а вы раскурите свою трубку.
Дайсон подошел к дубовому буфету, извлек из его недр округлую бутылку и две позолоченные рюмки.
– Это бенедиктин, – объявил он. – Я полагаю, вы не откажетесь?
Солсбери не отказался, и несколько минут оба приятеля молча смаковали напиток. Затем каждый закурил свою трубку, и Дайсон приступил к рассказу.
– Постойте, – начал он, – мы, кажется, остановились на вердикте суда? Или нет, с этим мы уже покончили. Ага, вспомнил! Я уже говорил вам, что добился кое-какого успеха в частном расследовании, или исследовании, – как вам больше нравится. Я остановился на этом, верно?
– Верно. Точнее говоря, последнее слово, которое вы произнесли по этому поводу, было «однако».
– Именно так. После нашей встречи я еще раз обдумал всю эту историю и пришел к выводу, что это было весьма серьезное «однако». Но вообще-то я вынужден признаться, что мне удалось обнаружить, в сущности, самую пустяшную малость. В настоящий момент я по-прежнему далек от сути этого происшествия. И все же стоит поведать вам о том, что я теперь знаю. Как вы помните, замечания одного из врачей, дававших показания в суде, сильно заинтересовали меня, и я решил прежде всего попытаться узнать от него самого что-нибудь более определенное и вразумительное. Я сумел связаться с ним, и он пригласил меня поговорить. Доктор оказался очень приятным, открытым человеком, еще молодым и совсем не таким занудой, как большинство ученых врачей. Наше свидание началось с того, что он предложил мне сигары и виски. Не хотелось долго ходить вокруг да около, поэтому я сразу объяснил ему, что меня поразили некоторые места в его заявлении на Харлесденском процессе. Кроме того, я показал ему отчет о заседании суда, в котором интересовавшие меня фразы были подчеркнуты. Он бросил быстрый взгляд на страницу отчета и как-то странно посмотрел на меня.
– Значит, вам это показалось необычным, – тихо сказал он. – Должен вам сказать, все Харлесденское дело было весьма необычным. В некоторых отношениях оно было – не побоюсь этого слова – уникальным.
– Совершенно согласен с вами, – отозвался я. – Именно поэтому оно так и заинтересовало меня. Я хотел бы узнать от вас подробности. Я полагаю, если кто и сможет дать мне полную информацию, то только вы. Что вы сами думаете об этом происшествии?
Я задал вопрос слишком прямо – мой собеседник на миг растерялся.
– Вот что, – сказал он наконец, – поскольку вы интересуетесь этой историей только из любопытства, то я, пожалуй, могу говорить с вами откровенно. Итак, мистер – мистер Дайсон? – если вы хотите знать мое мнение, оно заключается в следующем: я уверен, что мистер Блэк убил свою жену.
– Но как же вердикт? – воскликнул я. – Ведь присяжные вынесли его на основе ваших показаний.
– Совершенно верно, они вынесли вердикт на основании моих показаний и показаний моего коллеги – и, по-моему, поступили вполне разумно. Честно говоря, я и не представляю, что еще они могли бы сделать. Тем не менее, я остаюсь при своем мнении и вот что еще скажу: я не удивляюсь, что Блэк (в чем я твердо уверен) сделал это. Я полагаю, он имел на это право.
– Право! Какое же у него могло быть право?! – воскликнул я. Сами понимаете, слова этого врача порядком удивили меня.
Мой собеседник развернул свое кресло и пристально посмотрел мне в глаза, прежде чем ответить.
– Как я понял, вы сами не врач? Стало быть, в подробности углубляться не стоит. Я лично всегда возражал против попыток объединить психологию с физиологией. От этого союза страдают обе науки. Я как специалист лучше других представляю себе ту непреодолимую бездну, неизмеримую пучину, что отделяет сознание от материи. Мы знаем, что любое изменение в сознании сопровождается перестройкой молекул серого вещества – но и только. Но какова связь между этими явлениями и почему они происходят одновременно – этого мы не знаем и, как полагает большинство медицинских авторитетов, нам и не суждено это узнать. Тем не менее, когда я со скальпелем в руке делал свое дело, то, вопреки общепринятой теории, был убежден, что передо мной отнюдь не мозг умершей женщины – этот мозг вообще не мог принадлежать человеческому существу. Я видел ее лицо – плоское, лишенное всякого выражения. Она была красива, но, честно говоря, даже за тысячу гиней – да что там, и за втрое большую сумму! – я бы не решился взглянуть ей в лицо, когда она была жива.
– Уважаемый сэр, – перебил я его, – вы чрезвычайно заинтриговали меня, сказав, что этот мозг не принадлежал человеку. Что же тогда это было?