Артур Мэйчен – Дом душ. Великий бог Пан (страница 11)

– О, дорогой, почему ты так долго ждал, чтобы рассказать мне эти чудесные вещи? Я думаю, это прекрасно. Пожалуйста, продолжай.

– Я всегда боялся, что это все ерунда, – сказал Дарнелл. – И я не знаю, как объяснить то, что я чувствую. Я не думал, что смогу сказать столько, сколько сказал сегодня вечером.

– И так было день за днем?

– На протяжении всего похода? Да, я думаю, каждое путешествие было удачным. Конечно, я не заходил так далеко каждый день; я слишком уставал. Часто я отдыхал весь день и выходил вечером, после того как зажигали фонари, и то всего на милю или две. Я бродил по старым, тусклым площадям и слышал, как ветер с холмов шепчет в деревьях; и когда я знал, что нахожусь в пределах досягаемости какой-нибудь большой сверкающей улицы, я погружался в тишину переулков, где был почти единственным прохожим, и фонари были так редки и тусклы, что, казалось, испускали тени вместо света. И я медленно ходил взад и вперед, может быть, по часу, по таким темным улицам, и все это время я чувствовал то, о чем я тебе говорил, – что это моя тайна, что тень, и тусклые огни, и прохлада вечера, и деревья, похожие на темные низкие облака, – все это было моим, и только моим, что я живу в мире, о котором никто другой не знает, в который никто не может войти.

– Я помню одну ночь, когда я зашел дальше. Это было где-то на дальнем западе, где есть сады и огороды, и большие широкие лужайки, которые спускаются к деревьям у реки. В ту ночь взошла огромная багровая луна, пробиваясь сквозь туманы заката и тонкие, прозрачные облака, и я брел по дороге, которая проходила через сады, пока не дошел до небольшого холма, над которым сияла луна, как огромная роза. Потом я увидел, как между мной и луной проходят фигуры, одна за другой, длинной вереницей, каждая согнувшись вдвое, с большими мешками на плечах. Один из них пел, и тут посреди песни я услышал ужасный пронзительный смех, тонким, трескучим голосом очень старой женщины, и они исчезли в тени деревьев. Я полагаю, это были люди, идущие на работу или возвращающиеся с работы в садах; но как это было похоже на кошмар!

– Я не могу тебе рассказать о Хэмптоне; я никогда не закончу говорить. Я был там однажды вечером, незадолго до того, как закрыли ворота, и людей было очень мало. Но серо-красные, безмолвные, гулкие дворы, и цветы, погружавшиеся в дрему с наступлением ночи, и темные тисы и призрачные статуи, и далекие, неподвижные водные глади под аллеями; и все это таяло в синей дымке, все скрывалось от глаз, медленно, верно, как будто опускали покрывала, одно за другим, на великой церемонии! О, дорогая, что это могло значить? Далеко, за рекой, я услышал, как мягко прозвенел колокол три раза, и еще три раза, и снова три раза, и я отвернулся, и мои глаза были полны слез.

– Я не знал, что это, когда пришел туда; я только потом выяснил, что это, должно быть, был Хэмптон-Корт. Один из парней в конторе сказал мне, что он водил туда девушку из чайной, и они отлично повеселились. Они заблудились в лабиринте и не могли выбраться, а потом пошли кататься по реке и чуть не утонули. Он сказал мне, что в галереях есть несколько пикантных картин; его девушка визжала от смеха, так он сказал.

Мэри совершенно проигнорировала это отступление.

– Но ты сказал мне, что составил карту. На что она была похожа?

– Я покажу ее тебе как-нибудь, если захочешь посмотреть. Я отметил все места, где я был, и сделал знаки – что-то вроде странных букв, – чтобы напомнить мне о том, что я видел. Никто, кроме меня, не мог бы ее понять. Я хотел рисовать картинки, но я никогда не учился рисовать, поэтому, когда я пробовал, ничего не получалось так, как я хотел. Я пытался нарисовать тот город на холме, в который пришел вечером первого дня; я хотел нарисовать крутой холм с домами наверху, и посредине, но высоко над ними, большую церковь, всю в шпилях и башенках, а над ней, в воздухе, чашу с исходящими от нее лучами. Но это не увенчалось успехом. Я сделал очень странный знак для Хэмптон-Корта и дал ему имя, которое придумал сам.

Дарнеллы избегали взгляда друг друга, когда сидели за завтраком на следующее утро. Воздух за ночь посветлел, потому что на рассвете прошел дождь; и небо было ярко-синим, с огромными белыми облаками, плывущими по нему с юго-запада, и свежий и радостный ветер дул в открытое окно; туманы исчезли. И с туманами, казалось, исчезло и то чувство странного, которое владело Мэри и ее мужем накануне вечером; и когда они смотрели на ясный свет, они едва могли поверить, что один говорил, а другой слушал несколько часов назад истории, очень далекие от обычного течения их мыслей и их жизни. Они робко переглядывались и говорили о самых обыденных вещах: о том, будет ли Элис развращена коварной миссис Марри, или сможет ли миссис Дарнелл убедить девушку, что старухой, должно быть, движут худшие мотивы.

– И я думаю, на твоем месте, – сказал Дарнелл, выходя, – я бы зашел в магазин и пожаловался на их мясо. Последний кусок говядины был далеко не на высоте – в нем полно жил.

III

Вечером все могло бы быть иначе, и Дарнелл продумал план, от которого многого ждал. Он собирался спросить жену, не будет ли она против, если они оставят гореть только один газовый рожок, да и тот приглушат, под предлогом, что его глаза устали от работы. Он думал, что многое могло бы случиться, будь комната освещена тускло, а окно открыто, чтобы они могли сидеть, смотреть на ночь и слушать шелестящий ропот дерева на лужайке. Но его планам не суждено было сбыться, ибо, когда он подошел к садовой калитке, ему навстречу вышла его жена в слезах.

– О, Эдвард, – начала она, – случился такой ужас! Он мне никогда особо не нравился, но я не думала, что он способен на такие ужасные вещи.

– Что ты имеешь в виду? О ком ты говоришь? Что случилось? Это молодой человек Элис?

– Нет, нет. Но войди, дорогой. Я вижу, что та женщина напротив наблюдает за нами, она всегда начеку.

– Ну, что такое? – сказал Дарнелл, когда они сели пить чай. – Говори скорее! Ты меня совсем напугала.

– Не знаю, с чего начать. Тетя Мэриан уже несколько недель подозревала, что что-то не так. А потом она обнаружила… в общем, короче говоря, дядя Роберт завел жуткую интрижку с какой-то мерзкой девчонкой, и тетя все узнала!

– Боже! Да что ты говоришь! Старый негодяй! Да ему ведь скорее под семьдесят, чем за шестьдесят!

– Ему ровно шестьдесят пять, а деньги, которые он ей дал…

Когда первый шок от удивления прошел, Дарнелл решительно повернулся к своему рубленому мясу.

– Мы все это обсудим после чая, – сказал он. – Я не собираюсь портить себе ужин из-за этого старого дурака Никсона. Налей-ка мне еще чаю, дорогая.

– Отличное мясо, – спокойно продолжал он. – Немного лимонного сока и кусочек ветчины? Я так и подумал, что есть что-то особенное. С Элис сегодня все в порядке? Вот и хорошо. Полагаю, она уже забывает все эти глупости.

Он продолжал спокойно болтать, чем поразил миссис Дарнелл, которая чувствовала, что с падением дяди Роберта естественный порядок вещей был нарушен, и едва притронулась к еде с тех пор, как новость пришла со второй почтой. Она отправилась на встречу, которую ее тетя назначила рано утром, и провела большую часть дня в зале ожидания первого класса на вокзале Виктория, где и выслушала всю историю.

– Ну, – сказал Дарнелл, когда со стола убрали, – расскажи нам все. Как долго это продолжается?

– Тетя теперь думает, судя по мелочам, которые она вспоминает, что это продолжается по меньшей мере год. Она говорит, что в поведении дяди уже давно была какая-то ужасная таинственность, и ее нервы были совершенно расшатаны, так как она думала, что он, должно быть, связан с анархистами или чем-то в этом роде.

– С чего это она взяла?

– Ну, видишь ли, раз или два, когда она гуляла с мужем, ее пугали какие-то свистки, которые, казалось, преследовали их повсюду. Ты же знаешь, в Барнете есть несколько приятных загородных тропинок, и одна в особенности, в полях возле Тоттериджа, по которой дядя и тетя любили гулять ясными воскресными вечерами. Конечно, это было не первое, что она заметила, но в то время это произвело на нее огромное впечатление; она неделями не могла сомкнуть глаз.

– Свист? – сказал Дарнелл. – Я не совсем понимаю. Почему ее должен был напугать свист?

– Сейчас расскажу. В первый раз это случилось в одно воскресенье в мае прошлого года. За неделю или две до этого тете показалось, что их преследуют, но она ничего не видела и не слышала, кроме какого-то треска в живой изгороди. Но в то воскресенье, едва они перелезли через перелаз на поле, как она услышала странный тихий свист. Она не обратила внимания, думая, что это не имеет к ней или к ее мужу никакого отношения, но, когда они пошли дальше, она услышала его снова, и снова, и он преследовал их всю прогулку, и это ее так беспокоило, потому что она не знала, откуда он доносится, кто это делает и зачем. Затем, как раз когда они вышли с полей на проселок, дядя сказал, что ему стало дурно, и он решил выпить немного бренди в «Голове Тёрпина», маленьком пабе, который там есть. И она посмотрела на него и увидела, что его лицо стало совершенно багровым – больше похоже на апоплексию, как она говорит, чем на обморок, от которого люди становятся зеленовато-белыми. Но она ничего не сказала и подумала, что, возможно, у дяди свой, особый способ падать в обморок, так как он всегда был человеком, который все делал по-своему. Так что она просто подождала на дороге, а он пошел вперед и юркнул в паб, и тетя говорит, что ей показалось, будто она видела, как из сумерек поднялась маленькая фигурка и скользнула за ним, но она не была уверена. А когда дядя вышел, он выглядел красным, а не багровым, и сказал, что чувствует себя гораздо лучше; и так они тихо пошли домой вместе, и больше ничего не было сказано. Понимаешь, дядя ничего не сказал о свисте, а тетя была так напугана, что не осмеливалась говорить, боясь, что их обоих могут застрелить.