Артур Крупенин – Каникула (страница 15)

– А, это вы, сеньора Гонсалес? Мои соболезнования. Горе-то какое! А это кто с вами?

Старушка впилась в Глеба своими маленькими глазками похлеще, чем это прежде делал инспектор Рохас.

– Это… э-э… мой старинный друг Глеб Стольцев. Мы пришли к сеньору Ригалю, а заодно взглянем на апартаменты моего мужа.

– Старинный друг? Это хорошо. Хотели взглянуть на апартаменты? Это пожалуйста. А вот Ригаля дома нет, – проворчала сеньора Савон и пошла за ключами.

Апартаменты состояли из гостиной, кухни и двух крохотных спален, одну из которых Рамон отвел под кабинет.

Стены, как и в мадридской квартире, были завешаны фотографиями – вот Рамон вместе с женой и ребенком, вот он совсем мальчонкой со своими родителями, вот отец Рамона Хуан Гонсалес позирует под плакатом «Даешь шестую пятилетку!», а вот и Вероника, с умильным видом склонившаяся над коляской, в которой мирно спит ее сын.

В целом обстановка была столь же спартанской что и в мадридском кабинете Рамона: стеллажи, книги, папки и многочисленные коробки. Но в отличие от столичной квартиры Гонсалесов здесь царили хаос и беспорядок.

– Тебе не кажется, что в вещах кто-то рылся? – спросил Глеб.

– Рылся? Да тут все перевернуто вверх дном, – воскликнула Вероника, всплеснув руками.

– Да, тут явно что-то искали.

– Думаешь, те же люди, что учинили разгром в нашей московской квартире?

– Очень похоже.

– А может, здесь уже успела побывать полиция?

– Тогда хозяйка наверняка бы тебе сказала.

– Да уж, мимо сеньоры Савон муха не проскочит, не то что человек.

В дверь тихонько постучали.

– Можно?

– Да-да, сеньора, входите. Вы знаете, что здесь произошло?

– Разумеется. Незадолго до отъезда сеньора Гонсалеса кто-то взломал его дверь.

– Воры? Вы их видели?

– Да нет же. – В скрипучем голосе старушки звучало искреннее разочарование. – Я в тот день, как на зло, засиделась в парикмахерской.

– А что по поводу этого происшествия сказал Рамон?

– По его словам, ничего не украли. Надо же, все перерыли и ничего не взяли. Ну не странно ли?

– Действительно странно, – согласилась Вероника, а Глеб, наклонившись к ее уху, шепнул:

– Все точно как в Москве.

Вероника еще раз окинула печальным взглядом разбросанные по полу вещи. Затем она подняла глаза на госпожу Савон.

– Сеньора, дело в том, что моего покойного мужа обвиняют в преступлении. В страшном преступлении, которого он просто не мог…

Старушка взяла ее за руку:

– Можешь не продолжать, дочка, я тоже уверена, что Рамон был не способен на такое.

– Значит, вы в курсе?

Сеньора Савон снисходительно улыбнулась, обнажив неожиданно крупные для столь мелкого лица зубы.

– В этом городе очень редко происходит что-то такое, о чем я бы не знала.

– Это я уже поняла, – ответив улыбкой на улыбку, сказала Вероника. – Но отчего все же вы так уверены в невиновности Рамона?

– Ну как же. Он мне сам об этом сказал.

– Как это сам сказал?

Безупречная осанка сеньоры Савон стала еще более горделивой – она будто мигом подросла на несколько сантиметров.

– Если угодно, могу процитировать дословно. Слава богу, на память пока не жалуюсь.

– Пожалуйста! – взмолилась Вероника.

– В нашу последнюю встречу ваш муж сказал следующее: «Ничему не верьте. Я не причинял сеньору Дуарте никакого вреда. Мы с ним вообще не встречались».

– Так прямо и сказал? А вы сообщили об этом полиции?

– Я бы, может, и сообщила, но меня никто не спросил, – поджав губы, ответила сеньора Савон и, гремя ключами, отправилась этажом выше.

– Ну как тебе старушка? – спросила Глеба Вероника.

– Прелюбопытная бабуля. Напоминает засушенную матрешку.

– Это почему же?

– С виду хрупкая тростинка, а на самом деле может оказаться крепким орешком с двойным, а то и тройным дном.

Для капитана, живущего за пределами Кольцевой, недавно построенное метро стало настоящим спасением. Теперь на службу можно было добраться в два, а то и три раза быстрее, чем раньше, когда приходилось отстаивать в бесконечных московских пробках. И хотя внутреннее убранство новых станций не шло ни в какое сравнение с музейными красотами «Киевской» или «Маяковской», каждую из них Лучко считал по-своему привлекательной. Ему нравилось шагать по отшлифованным гранитным плитам, нырять в длинные, уходящие вдаль коридоры, словно вены, пронзающие столичные недра, и ощущать себя частью могучего кровотока, питающего вечно растущий организм мегаполиса, притаившегося на поверхности.

Мерный перестук вагонных колес так убаюкал капитана, что тот чуть было не пропустил свою остановку. Выйдя из вестибюля в подземный переход, Лучко заметил компанию молодых людей, сгрудившихся возле киоска с какой-то снедью.

Ребята оказались глухонемыми. Они энергично жестикулировали, обсуждая, чем перекусить.

Лучко уже почти отвернулся, когда один из парней, пытаясь привлечь внимание товарищей к выставленному в витрине бутерброду, сделал жест, похожий на тот, что в своем видении видел Стольцев.

Капитан как вкопанный застыл на месте, глядя на компанию с таким ошалелым видом, что ребята начали бросать в его сторону косые взгляды.

Опаньки! А там ли он ищет? А что, если люди, убившие Гонсалеса, обменивались жестами вовсе не в силу военной выучки?

Достав телефон, капитан спешно набрал номер эксперта Расторгуева.

В коридоре послышалась едва уловимая возня, потом, будто скучая по уехавшему хозяину, тихо заскулила собака. Затем все стихло.

– Разве сеньора Савон не запрещает держать домашних животных? – в недоумении спросил Глеб.

Вероника пожала плечами:

– Очень странно.

Собачьи повизгивания возобновились. На этот раз они прозвучали совсем близко. И вот уже безутешная псина стала громко скрестись когтистой лапой в дверь квартиры.

– Сдается мне, что четвероногие тут ни при чем, – расмеявшись, сказала Вероника и распахнула дверь.

Она оказалась совершенно права. Вместо брошенного хозяином животного Глеб увидел широко улыбающегося мужчину, довольно комично изображающего пса, стоящего на задних лапах. Незнакомец был худощав и весьма высок, настолько, что вынужденно пригнул голову, проходя в комнату.

Вошедший чем-то напомнил Глебу Рамона Гонсалеса образца пятнадцатилетней давности: та же щетина, искусно поддерживаемая на «трехдневном» уровне, те же пронзительные глаза-маслины, тот же взгляд конкистадора, что с одинаковым интересом взирает как на ацтекское золото, так и на ацтекских красавиц. Этакий крутой замес из Эрнана Кортеса и дона Хуана Тенорио[7].

Ригаль без слов обнял Веронику, и та расплакалась. Луис гладил ее по волосам и шептал на ухо какие-то слова утешения. Понемногу Вероника успокоилась и даже улыбнулась. А у Глеба больно кольнуло под сердцем. Как в тот день, когда он узнал, что вчистую проиграл Рамону в состязании за сердце возлюбленной.

– Я боялся, что ты не вернешься, – с облегчением сказал Ригаль. – Это нужно срочно отметить.

Луис проворно выскочил за дверь и вернулся уже с бутылкой десятилетнего «Торреса» и тремя стаканами в руках.

Бренди быстро сделал свое дело. Все расслабились. Вероника, спохватившись, наконец представила Глеба, после чего они с Луисом бросились засыпать друг друга вопросами.

– Когда ты в последний раз видела Рамона?