— О боги! «Дело о пропавшем чекане!» Вот где говорилось о чем-то похожем.
И я лихорадочно впился глазами в историю давнишнего преступления, блистательно распутанного хитроумным греком.
Описанные в рассказе события произошли в хорошо знакомой мне Галлии, в Лунгдуме, где располагался монетный двор. Одним прекрасным утром выяснилось, что стража, охранявшая запас монет, готовый к отправке в войска, перебита, а деньги бесследно исчезли. Вместе с деньгами пропал запас золота и серебра, а также один из чеканов. Другими словами, отныне злоумышленники могли сами штамповать звонкую монету с благородным профилем императора. Стерпеть подобное оскорбление было совершенно невозможно, и власти поспешили послать за Инвестигатором.
Тщательно опросив всех, кто стоял ночью в карауле, Памфил заподозрил двоих дозорных. Однако никаких прямых доказательств их вины не было. Мало того, один очевидец упрямо показывал, что видел огонь лампы, освещавшей дозору путь далеко в стороне от хранилища.
Тогда Инвестигатор приказал отвести его в конюшню, где придирчиво осмотрел сбруи и шкуры скакунов. Его внимание привлекла подпалина на боку у одного из жеребцов. Обнюхав шерсть, Памфил убедился в том, что подпалина совсем свежая. Вообще-то маслом, пролившимся из лампы, никого неудивишь, но Дознавателя смутило другое. На том месте, где огонь опалил шкуру, должно было располагаться бедро всадника, а сквозь его тело масло протечь никак не могло. Очень странно.
И тут Памфила осеняет догадка. А что, если всадника на лошади не было? Инвестигатор вспомнил о старинной восточной хитрости, когда, пытаясь сбить с толку греческих наблюдателей, персы привязывали к лошадям светильники и ударом кнута посылали их без седоков в сторону, противоположную той, куда направлялись на самом деле.
Дальнейшие исследования только подтвердили эти подозрения. Картина сложилась сама собой. Вступившие в сговор негодяи, отведя от себя подозрения с помощью нехитрого трюка с лампой, тайно проникли в лагерь. Зная пароли, они вероломно напали на караул и завладели казной и чеканом. И только подпалина на шкуре лошади, привычно вернувшейся в родное стойло, раскрыла внимательному Инвестигатору правду об этом некогда нашумевшем преступлении.
Помню, как, закончив чтение Памфила, я в волнении мерил палатку шагами. Какими все же полезными могут оказаться книги.
Итак, если следовать логике Инвестигатора, любое преступление неизбежно оставляет следы. Но являются ли таковыми отметины, обнаруженные мною на лошадиных шкурах?
Изнемогая от зноя и утомительных умозаключений, я вышел наружу, дабы вдохнуть свежего воздуха. Мимо к своей мастерской проскакали оружейники, вдвоем примостившиеся на тощей кобыле. В мозгу молнией сверкнула догадка.
Конечно, состриженная грива еще ни о чем не говорила, ее вполне мог срезать кривой меч перса. Но что, если проплешина не была боевой отметиной? Что, еслиАппий и его закадычный друг Лет использовали тот же трюк, что и припертые Памфилом к стене негодяи, дерзко похитившие императорский чекан под Лунгдуном?
Что, если эти двое совместно поубивали остальных дозорных и, для отвода глаз привязав лампу к лошади Аппия, отправили ее палевый фланг? Таким образом, проплешина в гриве вполне может объясняться тем, что в отсутствие всадника за расплескивающей масло лампой никто не следил. Затем под покровом темноты они вдвоем вполне могли незаметно пробраться в стан персов, пересев на одного коня. Вот откуда потертость на крупе! Отчего вдвоем и к чему так рисковать? А с другой стороны, как же иначе? Учитывая стоимость «Ардашира» и искушение обмануть подельников, заговорщики никак не могут полностью доверять друг другу.
Но почему они не остались на той стороне? Значит, был кто-то еще? Кто-то явно поумнее туповатых Аппия и Лета. Некто, способный так застращать этих видавших виды головорезов, что они рискнули вернуться с бесценной добычей в лагерь. Но кто же это?
Памфил учил, что, поняв причину преступления, можно догадаться о том, кто его совершил.
Причины? Да сколько угодно. Чуть ли не все христиане люто ненавидели Августа, отступившего от заветов крестившего империю Константина. Но ни Аппий, ни Лет на моей памяти никогда не носили распятия и не курили фимиам Иисусу. С другой стороны, после неудачного боя под стенами неприступного Ктесифона оба были понижены и переведены в менее приближенное к императору подразделение. К слову, ни тот ни другой в той стычке не струсили, но групповых наказаний в римской армии никто не отменял.
Чем дольше я размышлял, тем яснее становилось, что третий предатель должен быть совсем близко. Ведь чтобы в том печальном бою со злым умыслом послать отряд Аппия и Лета вслед за забывшим про панцирь императором, нужно обладать немалыми полномочиями.
Но кто он? Опальный командир среднего звена? Или представитель высшего командования? Чтобы выяснить правду, нужно было набраться терпения…
…Сегодня неусыпно следовавшие за Аппием и Летом соглядатаи донесли, что те, вечером уединившись в поле, о чем-то долго говорили с еще одним всадником. Им оказался магистр конницы Сергий. Вот теперь все, похоже, становится на свои места. Сын никомидийского священника, год назад насмерть побитого камнями толпой язычников, имел все основания питать нелюбовь к возродившему многобожие государю. Но как это доказать? Единственный выход — найти проклятый рубин…
Глава XLVI
— Похоже, идея использовать вас как приманку пришла в голову не мне одному — со вздохом констатировал разом посеревший Брулья. Тщательно берясь за самые краешки, комиссар сложил листок, на котором мифический Скутти оставил свой номер, аккуратно сунул его в карман и, не прощаясь, зашагал к дверям. — Я буду у себя, — не оборачиваясь, бросил он. — Мне срочно нужны приметы этих ваших «друзей».
Глеб, лишенный дара речи, так и застыл с телефонной трубкой в руке.
Что теперь будет? Как сказать о случившемся Москве? И кто такой, черт возьми, этот человек-призрак, называвший себя Скутти?
Одно ясно наверняка: кем бы ни оказался самозваный комиссар, он явно имеет какое-то отношение к силовым структурам. Состоящий на службе оперативник? Отставник?
«Люди так простодушны и так поглощены ближайшими нуждами, что обманывающий всегда найдет того, кто даст себя одурачить», — вспомнил Глеб высказывание коренного флорентийца Макиавелли. Он в сердцах довольно сильно стукнул себя кулаком по лбу. Это ж надо так влипнуть! Эх, как ему сейчас не хватает Лучко.
Прежде чем сообщить дурную весть капитану, Глеб решил немного пройтись и успокоиться. Брулья, в конце концов, может подождать. Тем более что Скутти, или как там его на самом деле, скорее всего, уже далеко. Вместе с иконой, которую Глеб всего несколько часов назад держал в руках и по собственной воле отдал этому проходимцу!
Потрясающие виды Флоренции сегодня как-то не вдохновляли. Даже Понте Веккьо показался каким-то горбатым уродцем с оттопырившимися в разные стороны домиками-бородавками.
Проходя по заполненной туристами площади Синьории, Глеб поднял глаза на флаг, развевающийся на здании городской администрации. Флаг был украшен гербом Флоренции — красным ирисом на серебряном поле. С саркастической усмешкой Глеб припомнил, что, хотя имя Florentia, данное городу первыми поселенцами — осевшими в этих краях ветеранами римских легионов, и восходило корнями к миру ботаники, первоначальной эмблемой города, по мнению археологов, был фаллос, считавшийся у римлян символом процветания. Впрочем, чего еще ждать от огрубевшей в долгих походах и кровавых битвах солдатни. И если немного напрячь воображение, в нынешнем флорентийском гербе можно было без труда узнать целомудренно сглаженные веками стилизованные очертания мужского естества вместе со всеми полагающимися окрестностями. Оживляемая летним ветерком, эта преисполненная неприличия фигура сейчас как будто отплясывала победный танец, бесстыдно потешаясь над одураченным Глебом.
Низко опустив голову, дабы не видеть скабрезные па, он поспешил прочь от некогда столь любимого места.
Пройдясь еще немного, Глеб впервые за истекшие сутки вспомнил о Франческе. И — о чудо! Очертания тосканской столицы сразу стали приобретать привычное очарование.
В конце концов ноги сами привели Глеба в комиссариат, где он несколько часов давал показания, излагал события последних суток и описывал приметы подозреваемых. Освободиться удалось только к вечеру.
С тяжелым сердцем Глеб возвращался в гостиницу. Дальше медлить со звонком в Москву было нельзя.
Улыбчивый портье приветствовал постояльца вежливым кивком и сообщением:
— Синьор Стольцев, вам оставили посылку. — И портье поднял с пола деревянный ящик внушительных размеров.
Сердце Глеба бешено заколотилось. Схватив ящик, он, минуя лифт, чуть ли не бегом помчался по лестнице в свой номер, по дороге распугав группу туристов.
Заперев дверь, Глеб дрожащими руками открыл крышку. Внутри в ворохе пенопластовой крошки лежал тщательно упакованный сверток. Чуть помедлив, Глеб все же решился разорвать бумагу. Изнутри на него строго смотрела «Богородица».
Глеб осторожно извлек икону. И обомлел. Да, без сомнения, это была «Влахернетисса». Но не вся. А лишь ровно срезанный слой воскомастики. Доска вместе с картиной Зевксиса бесследно исчезла!
