Артур Конан Дойл – Письма Старка Монро. Дуэт со случайным хором. Романтические рассказы (сборник) (страница 10)
– Я пробовал, сэр, да задвижки не отодвигаются, – крикнул один из посетителей.
– Э, милейший, вы ничего не добьетесь в свете, если не умеете отворить окно иначе, как отодвинуть задвижку, – сказал Колингворт, хлопнув его по плечу. Он взял у него зонтик и разбил два стекла в окне.
– Вот вам способ! – сказал он. – Ну, Монро, идем, и за работу.
Мы поднялись наверх по деревянной лестнице, оставляя за собой комнаты, переполненные, насколько я мог видеть, народом. Вверху оказался коридор, на одном конце которого были две комнаты, одна против другой, на другом же только одна комната.
– Вот мой кабинет, – сказал он, введя меня в одну из комнат.
Это была большая квадратная комната, почти пустая; в ней находились только пара простых деревянных стульев и некрашеный стол, на котором лежали две книги и стоял стетоскоп.
– Это не похоже на четыре или пять тысяч фунтов в год, а? Ну, вот, напротив совершенно такая же комната для вас. Я буду посылать к вам таких пациентов, которым потребуется хирургическая помощь. Сегодня, однако, мне кажется, вам лучше посидеть со мной, посмотреть, как я обделываю дела.
– Мне бы очень хотелось видеть это, – сказал я.
– В отношении пациентов необходимо соблюдать одно или два элементарных правила, – заметил он, сидя на столе и болтая ногами. – Первое и самое очевидное: ни под каким видом не давать им заметить, что вы нуждаетесь в них. Вы принимаете их единственно из снисхождения; и чем больше вы затрудняете им доступ к вам, тем более высокого мнения они будут о вас. Роковая ошибка – быть вежливыми с ними. Многие молодые люди впадают в нее и терпят фиаско. Вот моя манера…
Он бросился к двери, приставил ко рту ладони и гаркнул:
– Вы, там, перестаньте болтать. Точно подо мной курятник! Видите, – прибавил он, обращаясь ко мне, – это возвысит их мнение обо мне.
– Но разве они не обижаются? – спросил я.
– Боюсь, что нет. Мои манеры уже известны, и они знают, на что идут. Но оскорбленный пациент – я подразумеваю серьезно оскорбленный – лучшая реклама в мире. Если это женщина, она будет трещать у своих знакомых, пока ваше имя не сделается почти родным для них, и все они будут сочувствовать ей; а между собой говорить, что вы замечательно проницательный человек. Я повздорил с одним субъектом из-за состояния его желчного протока и в конце концов спустил его с лестницы. Что же вышло? Он наболтал обо мне столько, что вся его деревня, больные и здоровые, перебывали у меня. Такова человеческая природа, и вы не в силах переделать ее. А, что? Вы цените себя дешево – и другие будут ценить вас дешево. Вы цените себя высоко – и другие оценят вас высоко.
– На доске написано, что вы даете советы бесплатно.
– Да, но пациенты должны платить за лекарство. Если же пациент желает быть освидетельствован вне очереди, он должен заплатить полгинеи. Таких бывает человек двадцать ежедневно. Только, Монро, не впадайте в недоразумение. Все бы это ни к чему не повело, если б не было солидной основы: я вылечиваю их. В этом суть. Я берусь за таких больных, от которых отказываются другие, и вылечиваю их. Все остальное имеет целью заманить их сюда. Но раз они здесь, я отношусь к ним серьезно. Без этого все вздор. Теперь пойдем, посмотрим отделение Гетти.
Мы прошли по коридору в другую комнату. Она была превращена в аптеку, и в ней сидела в шикарном переднике миссис Колингворт и делала пилюли. Засучив рукава, среди склянок и бутылочек, она забавлялась, как ребенок среди игрушек.
– Лучший фармацевт в мире! – воскликнул Колингворт, ударив ее по плечу. – Видите, как мы действуем, Монро. Я пишу рецепты и ставлю на нем значок, показывающий, сколько нужно взять за лекарство. Пациент отправляется с этим рецептом через коридор и подает его в окошечко. Гетти выдает лекарство и получает деньги. Теперь пойдем очищать дом от этих господ…
Я не сумею дать вам представление о веренице пациентов, один за другим проходивших через кабинет и направлявшихся – одни веселые, другие испуганные – через коридор, с рецептами в руках. Приемы Колингворта были вне всякого вероятия. Я хохотал так, что боялся, как бы стул не развалился подо мною. Он рычал, бесновался, ругался, выталкивал пациентов, хлопал их по спине, стучал ими об стену, а по временам выбегал на лестницу и обращался к ним en masse. В то же время, следя за его предписаниями, я не мог не заметить быстроты диагноза, проницательности ученого, смелого и необычного применения лекарств и должен был согласиться, что он был прав, утверждая, что его прикрывают солидные основания успеха.
Некоторым из пациентов он и сам не говорил ни слова, и им не позволял молвить слово. С громогласным «цыц» он бросался на них, хватал их за шиворот, выслушивал, писал рецепт, а затем, схвативши их за плечи, выталкивал в коридор. Одну бедную старушку он совсем оглушил своим криком. «Вы пьете слишком много чаю! – орал он. – Вы страдаете чайным отравлением». Затем, не дав ей сказать слова, потащил ее к столу и положил перед ней «Врачебное законодательство» Тайлора. «Кладите вашу руку на эту книгу, – гремел он – и клянитесь, что вы две недели не будете пить ничего, кроме какао». Она поклялась, возведя очи горе, и тотчас была выпровожена с рецептом. Я могу себе представить, что эта старушка до конца дней своих будет рассказывать о том, как она была у Колингворта; и понимаю, что деревня, в которой она живет, пришлет к нему новых пациентов.
Другой грузный субъект был схвачен за шиворот, вытащен из комнаты, потом вниз по лестнице и в заключение на улицу, к великой потехе остальных пациентов. «Вы едите слишком много, пьете слишком много и спите слишком много, – крикнул ему вслед Колингворт. – Сшибите с ног полисмена, и когда вас выпустят, приходите обратно».
Когда в половине пятого был выпровожен последний пациент и мы подсчитали в аптеке сбор, всего оказалось тридцать два фунта восемь шиллингов и шесть пенсов.
Мы отправились домой, и это возвращение показалось мне самой экстраординарной частью этого экстраординарного дня. Колингворт торжественно шествовал по главным улицам, держа в вытянутой руке полный кошелек. Жена его и я шли по бокам, словно двое служак, поддерживающих жреца. Прохожие останавливались поглазеть на наше шествие.
– Я всегда прохожу через докторский квартал, – сказал Колингворт. – Теперь мы идем через него. Они все сбегаются к окнам, скрежещут зубами и беснуются.
– Зачем же ссориться с ними? Почему не наживать деньги своей практикой, оставаясь в то же время в добрых отношениях с своими собратьями по профессии? – спросил я. – Или вы думаете, что эти две вещи несовместимы?
– Несовместимы. Зачем играть комедию? Мои приемы все непрофессиональны, и я нарушаю правила медицинского этикета так часто, как только могу. Весь этот этикет придуман только для того, чтобы удерживать всю практику в руках стариков, – чтобы оттереть молодежь и не дать ей протиснуться вперед. А, Монро, что вы скажете на это?
Я мог ответить только, что, по моему мнению, он слишком низко ценит свою профессию и что я совершенно не согласен с ним.
– Ну, дружище, вы можете не соглашаться, сколько вам угодно, но если вы хотите работать со мной, то должны послать этику к черту.
– Этого я не могу сделать.
– Ну если вы такой белоручка, то можете и отчаливать. Мы не можем удерживать вас насильно.
Я ничего не ответил; но вернувшись домой, уложил чемодан, решив вернуться в Йоркшир с ночным поездом. Колингворт вошел в мою комнату и, увидав мои сборы, рассыпался в извинениях, которые удовлетворили бы и более щекотливого человека, чем я.
– Действуйте, как вам заблагорассудится, дружище. Если вам не нравится мой путь, прокладывайте свой.
Таким образом дело уладилось, но я очень опасаюсь, Берти, что это только начало целой вереницы столкновений. Я предчувствую, что рано или поздно мое положение здесь станет невыносимым. Во всяком случае, попытаюсь выдержать как можно дольше. Вечером случилось маленькое происшествие, настолько характерное, что я должен рассказать вам о нем. У Колингворта есть духовое ружье, стреляющее маленькими стрелками. С ним он практикуется на расстоянии двадцати футов: длина задней комнаты. Мы стреляли в цель, и он спросил меня, согласен ли я держать полпенни между большим и указательным пальцами, с тем чтобы он выстрелил в него. Так как полпенни не оказалось под рукой, то он достал из жилетного кармана бронзовую медаль, и я стал держать ее вместо цели. «Клинг»! – последовал выстрел, и медаль покатилась по полу.
– В самый центр, – сказал он.
– Напротив, – ответил я, – вы совсем не попали в нее.
– Совсем не попал? Должен был попасть.
– Уверяю вас, нет.
– Где же стрела в таком случае?
– Вот она, – сказал я, показывая ему окровавленный палец, из которого торчала стрелка.
Я никогда в жизни не видел человека в таком отчаянии. Он осыпал себя такими упреками, точно отстрелил мне руку. Миссис Колингворт побежала за теплой водой, стрелка была извлечена щипцами, и палец перевязан.
Пока шла возня с пальцем (Колингворт все время стонал и корчился), взгляд мой случайно упал на медаль, валявшуюся на ковре. Я поднял ее и прочел надпись: «Джемсу Колингворту за спасение погибающих. Янв. 1879».