Артур Кларк – По ту сторону неба (страница 11)
Но на острове правил военный комендант, твердо решивший любой ценой сохранить порядок. Он расклеил по городу прокламации, утверждающие, будто никакой опасности нет, а солдатам приказал захватить корабли, чтобы никто не погиб, пытаясь уплыть на переполненном судне. И сила его убеждений, вкупе с личной храбростью, оказались настолько велики, что он сумел успокоить почти всех островитян, а те, кто пытался сбежать, разошлись, пристыженные, по домам, где и принялись ждать, когда все придет в норму.
Поэтому когда несколько часов спустя вулкан взорвался, прихватив с собой весь остров, выживших не оказалось…
Приближаясь к грузовику, я уже начал представлять себя в роли незадачливого коменданта. В конце концов, есть случаи, когда следует проявить храбрость и встретить опасность лицом к лицу, а есть и ситуации, когда самое разумное — смазывать пятки. Но возвращаться было теперь слишком поздно, а я в своей теории был полностью уверен.
— Знаю, — вставил Джордж Уайтли, который всегда, если мог, старался испортить впечатление от рассказов Гарри. — Это был газ.
Гарри и ухом не повел:
— Какое мудрое предположение. Я тоже именно так подумал, и это доказывает, что все мы иногда бываем тупицами.
Я подошел к грузовику футов на пятьдесят и замер. День стоял теплый, но по спине у меня пробежал очень неприятный холодок. Я увидел то, что в пух и прах разбивало мою теорию о некоем газе, но не предлагало ничего взамен.
На стенке одного из ящиков бурлила какая-то черная масса. Сперва я пытался убедить себя, что это жидкость, вытекающая из разбитого контейнера, однако, как всем прекрасно известно, жидкости не могут течь вверх. А эта штука как раз и перемещалась снизу вверх: очевидно, она была живой. С того места, где я стоял, она напоминала псевдоподию гигантской амебы, потому что непрерывно меняла форму и толщину и раскачивалась из стороны в сторону над поверхностью ящика.
За несколько секунд у меня в голове пронесся поток фантазий, достойных пера Эдгара Аллана По. Но потом я вспомнил про свои обязанности гражданина и гордость ученого и снова пошел вперед — правда, не очень торопясь.
Помню, как я осторожно принюхивался, словно все еще пытался почуять запах газа. Но ответ дали мне уши, а не нос: издаваемый этой зловещей массой звук становился все громче и громче. Я множество раз слышал этот звук и прежде, но так громко — никогда. И тогда я сел — в приличном отдалении — и расхохотался. Отсмеявшись, я пошел обратно в паб.
— Ну что там? — нетерпеливо спросил доктор Френч. — Стэн сейчас на связи — мы его перехватили на перекрестке. Но он не вернется, пока не узнает, что тут происходит.
— Передайте Стэну, чтобы он срочно отыскал местного пасечника и быстрее ехал с ним сюда. Его ждет много работы.
— Местного
— Вот именно, — ответил я, заходя за стойку бара проверить, не припрятал ли Стэн кое-какие интересные бутылки. — Они уже немного успокоились, но, как мне кажется, все еще возбуждены. Я не стал задерживаться и считать, но там не менее полумиллиона пчел, пытающихся вернуться в свои разбитые ульи.
АБСОЛЮТНАЯ МЕЛОДИЯ
Вам, конечно, знакомы те мгновения молчания и внезапной тишины, которые иногда наступают в комнате, полной оживленно беседующих людей. В возникшей вдруг вибрирующей пустоте как бы глохнут все звуки. Не знаю, что испытывают при этом другие, но я в такие минуты просто холодею. Разумеется, тут вступают в действие законы теории вероятности, однако, по-моему, дело не только в случайном совпадении пауз в разгар шумных, беспорядочных разговоров. Кажется, будто каждый прислушивается к чему-то, а к чему — и сам не знает. И тогда я говорю себе:
Вот какие чувства вызывают во мне такие мгновения, даже если они оборвали веселую беседу. И даже если она ведется в «Белом олене».
Именно так и случилось однажды. Было это в среду вечером, когда в кабачке народу меньше, чем обычно. Молчание, как и всегда, воцарилось неожиданно. Потом, должно быть, чтобы избавиться от тревожного чувства ожидания, Чарли Уиллис принялся насвистывать модный шлягер. Не помню уж какой. Знаю только, что именно эта песенка побудила Гарри Парвиса рассказать одну из своих волнующих историй.
— Чарли, — сказал он довольно спокойно. — Этот проклятый мотивчик сведет меня с ума. За последнюю неделю я слышу его всякий раз, как включаю радио.
Джон Кристофер фыркнул:
— А вы бы настроили приемник на третью программу. Тогда вам не грозила бы опасность стать психом.
— Некоторые, — возразил Гарри, — не любят сидеть на диете, состоящей из мадригалов елизаветинской эпохи. Но, Бога ради, не будем из-за этого пререкаться. Вам никогда не приходило в голову, что у всех шлягеров есть что-то общее?
— Что вы хотите этим сказать?
— Да то, что они появляются ниоткуда, а потом неделями их напевают решительно все, как, например, Чарли. Лучшие из них так впиваются в нас, что от них просто невозможно отвязаться — они целыми днями сверлят вам мозг. А потом вдруг исчезают.
— Понимаю, — отозвался Арт Винсент. — Мелодию можно подхватить или бросить. Но есть такие — липнут, как патока, да и все тут.
— Точно! Добрую неделю я был ходячим лейтмотивом финала Второй симфонии Сибелиуса — он не выходил у меня из головы, даже когда я спал. А есть еще эта песенка «Третий мужчина» — знаете: да-ди-да-даа, ди-да, ди-даа… Вы только вспомните, что она сделала со всеми!
Гарри пришлось переждать, пока все присутствующие не кончили напевать себе под нос. Когда раздалось последнее «пам», он снова заговорил:
— Ну, пожалуйста, вот вам наглядный пример! Так что же все-таки заключено в этих мелодиях? Почему они на нас так действуют? Одни из них — настоящая музыка, другие просто пошлы… Но их, несомненно, объединяет нечто общее.
Гарри замолчал.
— Продолжайте, — сказал Чарли, — мы ждем.
— Ответ мне неизвестен, — отрезал Гарри. — Да он мне и не нужен. Ибо я знаю человека, который нашел его.
Кто-то с готовностью протянул ему кружку пива, чтобы нить повествования не порвалась. У нас не любили, когда Гарри вдруг останавливался на полуслове и сам наливал себе.
— Большинство ученых почему-то увлекаются музыкой, — сказал Гарри. — Уж можете мне поверить. Я знаю несколько больших лабораторий, где есть любительские симфонические оркестры, порой весьма недурные. Что касается математиков, то причины подобного пристрастия понятны: музыка, особенно классическая, облечена в форму почти математическую… Гармонические отношения, волновой анализ, распределение частот и так далее. Теория может все это объяснить. Исследование проблемы увлекательно само по себе и представляет большой интерес для людей науки. К тому же оно вовсе не исключает, как думают иные, эстетического восприятия музыки как таковой.
Должен, однако, признаться, что интерес к музыке, который проявлял Джилберт Листер, был чисто рационалистическим. Джилберт прежде всего физиолог, все его помыслы сосредоточивались на деятельности мозга. Поэтому, когда я упомянул о том, что интерес его к музыке шел только от рассудка, я сказал это в буквальном смысле. Ему было все равно, что слушать — синкопированные мелодии из фильма «Джаз Александера» или Хоральную симфонию. Его привлекали не сами звуки, а лишь действие, которое они оказывают на мозг через слуховые рецепторы.
— В такой высококвалифицированной аудитории, как эта, — произнес Гарри с нажимом, отчего вся фраза приняла откровенно оскорбительный оттенок, — вряд ли найдется человек, который не знал бы, что деятельность мозга в значительной мере связана с электрическими процессами. В мозгу существуют постоянные пульсирующие ритмы, которые можно зафиксировать и подвергнуть анализу с помощью современных приборов. Этим и занимался Джилберт Листер. Он мог прикрепить к вашему черепу электроды и с помощью усилителей исписывать волнами, которые посылает мозг, целые метры магнитной ленты. Потом он изучал эти записи и открывал вам массу интересного о вас самом. Настанет время, утверждал он, когда (употребляю научный термин) по энцефалограмме можно будет идентифицировать личность с большей достоверностью, чем сейчас по отпечаткам пальцев. При желании хирург сумеет заменить человеку кожу на пальцах. Но даже если наука и достигнет такой стадии развития, что мы сможем пересаживать мозг, подменяя одну личность другой, система все же будет действовать безошибочно.
Джилберт заинтересовался музыкой, исследуя ритмы, возникающие в мозгу, — альфа, бета и другие. Он полагал, что между ними и музыкальными ритмами существует какая-то связь. Поэтому он начал проигрывать музыкальные произведения своим подопытным, чтобы установить, влияет ли музыка на обычные кривые биотоков мозга. Разумеется, влияет, и в немалой степени. Это открытие увлекло Джилберта в область теории.
Мне только раз удалось всласть наговориться с ним о его теоретических выкладках. Не то чтобы он был скрытен — кстати, скрытных ученых я вообще не встречал, — просто Джилберт не любил говорить о своей работе, пока не мог с уверенностью сказать, куда она его приведет. Впрочем, и по скупым его словам нетрудно было догадаться, что перед ним открылось новое интереснейшее поле для научных исследований. Моя фирма поставляла ему кое-какие приборы, которыми он пользовался. Да я и сам был не прочь подзаработать на этом деле. Мне пришло в голову, что если идеи Джилберта подтвердятся, то раньше, чем вы успеете просвистать первый такт Пятой симфоний, ему понадобится импресарио. Ибо Джилберт пытался разработать не что иное, как теорию создания шлягеров. Разумеется, он-то ее так не воспринимал, он рассматривал свою работу как чисто научную и не заглядывал в будущее дальше опубликования статьи в «Proceedings of the Physical Society».