Артур Гедеон – В зеркале Фауста (страница 23)

– Модно?

– Ну да, – самодовольно ответила Юленька. – А почему нет?

– Пашкину – тридцать пять. И все равно она неправа, что болтает. Но про меня чтобы ни-ни.

– Ну ладно, ладно, чего ты так разволновался? Завтракать будем? Я голодная-преголодная. Мне нужны силы для обратной дороги. Овсянка есть?

– Это дома ты будешь есть овсянку. Яичница с ветчиной и сыром – вот что восстановит твои силы, девочка.

– Как скажешь, наставник.

Он постоял у плиты и от души накормил Юленьку, еще раз затащил ее в постель, а потом они пошли гулять. Потаскались по заснеженному лесу, побывали у местного озера, уже замерзающего, в проталинах, зашли в один дом-музей на отшибе, а потом он проводил ее на станцию и посадил в электричку. Студентка еще раз обещала держать рот на замке и никак не выдавать перемены в их отношениях, хотя, как она призналась, ей трудно будет это сделать, но она умерит свой юношеский пыл.

Вернулся он с темнотой, запер дверь на замок, едва сбросил полушубок и сапоги, прошел в гостиную и повалился в кресло. Переварить все случившееся было непросто. Тупо просидев так минут десять, он вспомнил ее слова и почти подбежал к зеркалу.

Да, что-то с ним приключилось. Он как будто хорошо выспался, напился целебных трав, спал месяц кряду и пробудился другим – не было прежних кругов под глазами, лицо ожило, заблестели глаза.

Горецкий отпер бар, махнул разом полстакана коньяка и подумал: «Надо меньше пить. А получится ли?» Его жизнь изменилась на сто восемьдесят градусов. Из мутной реальности, в которой не происходило ничего и которая тянула его, как медленно сходящий ледник, в долину неминуемой смерти, что так или иначе происходило со всеми восемью миллиардами людей на планете, он вырвался буквально птицей. Вырвался и полетел вверх, стремительно набирая высоту. И не стареющей птицей, злобно каркающей и посылающей проклятия всему живому, но молодеющей! Как такое могло быть? Но если он и впрямь пошел против законов природы, значит, все получилось, и он шагнул в тот мир, о котором мечтал всегда, – в мир магии. Тут пришло эсэмэс: «Я дома, милый! До завтра! Чао-какао!» Он выпил еще полстакана коньяка и понял, что проспит часов десять кряду.

Новое свидание с Юленькой было не за горами, но завтра ему предстояло неприятное событие: педсовет, где он должен был формально заступиться за одного из своих учеников. Хотя бы попытаться отбить его у стаи ворон и одного мерзкого коршуна.

2

С мыслями о Жене Бородачеве он ехал утром на электричке в Москву. Этот Бородачев был фрукт еще тот – умный, способный, дерзкий, но при этом – над всеми иронизирующий, дающий прозвища, часто обидные, в том числе и педагогам. Горецкий заслужил от него вполне симпатичное прозвище «Чеширский кот», который, как известно, телепортировался по собственному желанию, оставляя после себя только улыбку. Но кому-то доставалось на орехи. Бородачев не чтил авторитетов прошлого и настоящего, обо всем имел свое мнение, пропускал те лекции, которые ему казались неинтересными или малозначимыми. Особенно он не любил предмет религиоведение, на что были причины. Его прозвали «бунтарь». Вихрастый и спортивный, девушкам он очень нравился. В учебной части его терпели. Все эта его бесшабашная жизнь в конце концов привела к несданным экзаменам, постоянным конфликтам с некоторыми педагогами и строгим предупреждениям. И в первую очередь к публичной ссоре с благочестивым профессором Чумаковым, преподававшим это самое религиоведение.

Надо сказать, профессора Чумакова ненавидели все студенты, за исключением пары-тройки подхалимов. И презирали тоже почти все. А вот начальство его ценило – за организаторские качества и феноменальную исполнительность.

Когда-то Чумаков был строгим партийным лидером университета, преподавал марксизм-ленинизм, боролся с «опиумом для народа» и «религиозным мракобесием», бегал в партком столицы и органы госбезопасности. Все знали, что он профессиональный стукач. Потом времена кардинально изменились, марксисты оказались на обочине истории, а бывшие партийцы стали капиталистами, и Чумаков переобулся на лету. Он стал борцом с атеизмом, слезно покаялся, публично воцерковился, вызубрил богословие и получил второе, уже религиозное образование; зачастил в патриархию, обзавелся влиятельными покровителями и друзьями из той среды и прослыл «очень духовным человеком». Таких оборотней из партийной и комсомольской среды было пруд пруди, они привыкли перекрашивать шкуры, говорить разными голосами, меняя мнения, лишь бы оставаться на плаву. Но Чумаков был особенным, не типичным хамелеоном – гипертрофированным. Язык у него был подвешен, и он пел священникам-иерархам такие песни, что ему говорили: «Эх, какой бы из вас получился батюшка!» Чумакову это очень льстило. Он таял, когда слышал церковные похвалы. В его кабинете висели старинные иконы, которые он прикупил на черном рынке, и, конечно же, портрет маслом патриарха в полный рост. Рядом висела и трогательная фотография Чумакова с первосвященником, где тот вручает Чумакову какую-то грамоту за заслуги перед Отечеством и церковью.

В университете его прозвали умеренно язвительно: Святоша. Горецкий называл его куда конкретнее: наш Тартюф. И старался не конфликтовать с ним, брезгуя общением и обходя коллегу стороной. Именно этому Тартюфу молодой и горячий бунтарь Женя Бородачев и наступил на пятки, чего делать, конечно, не стоило. Слова за слово, на лекции разгорелся диспут, потом он перешел в горячий спор, и понеслось. Бородачевы были из староверов, получали по шапке и от церкви, и от большевиков, и это сыграло решающую роль. Мнение официальной церкви Женю никак не трогало, он при всех назвал профессора конъюнктурщиком, лицемером и лжецом, что полностью соответствовало действительности. И вскоре бунтарю припомнили все – и пропуски, и хамство, и прозвища, и много чего еще. И встал вопрос о его отчислении.

Одним словом, мстительный Чумаков расстарался на славу.

Горецкий не хотел заступаться за Бородачева и еще позавчера не стал бы этого делать, но все изменилось. И он открывал дверь на педсовет, где уже взволнованно бубнили его коллеги, с новым планом действий. Он вошел и оглядел всех собравшихся, как оглядывает умелый полководец поле битвы, где ему все понятно, в том числе и каждый шаг противника.

Студенты, которые волновались за своего товарища, особенно девушки, влюбленные в темпераментного Женю Бородачева, стояли поблизости от кабинета, где шло судилище, и слушали, как нарастает градус споров. Голос Чумакова звучал все более визгливо, и было такое ощущение, что защищается он, а не Бородачев. И еще громогласно звучал голос профессора, который и в аудиториях говорил вкрадчивым и насмешливым тоном, а в коридорах его голос вообще редко слышали, потому что он появлялся в университете и исчезал из него, и тут Бородачев был полностью прав, почти как Чеширский кот в «Алисе».

И вдруг на тебе – вулкан проснулся!

Все это поняли, когда одна из секретарей, поспешая с документами, подошла к кабинету, где шел педсовет, и открыла дверь. Открыла и остолбенела – и так и не смогла перешагнуть порог и назад тоже не решалась сделать ни шагу, ведь ее с этими папками ждали.

– Цитирую! – декламировал Горецкий, читая стародавнюю брошюру. – «Истинный марксист должен быть материалистом, то есть врагом религии, но материалистом диалектическим, то есть ставящим дело борьбы с религией не на теоретическую почву, а конкретно, на почву классовой борьбы, идущей на деле и воспитывающей и духовно закаляющей массы в этой борьбе!» Не твои ли это слова, Чумаков?! – почти прорычал Горецкий. – Не твоя ли это сраная брошюра, которая называется, а как она называется? – Он перевернул книжку обложкой к себе. – Ого! «Марксизм-ленинизм как воинствующий атеизм». Вот это названьице! Год издания 1985-й. Ну прямо в год перестройки – подгадал Чумаков! Сколько тебе тогда было? Годков тридцать? Надо было лучше уничтожать весь тираж – не оставлять следов!

– И что?! И что?! – визжал профессор Чумаков в том же кабинете, где никто больше пискнуть не мог. – Человек имеет право менять мнение!

– Да ты в этом профи, Чумаков! Ты же скользкий, как змей! Так разве не прав студент Бородачев, что назвал тебя конъюнктурщиком, лицемером и лжецом?

– Я тебя на дуэль вызову, Горецкий!

– Вызови – и я тебя пристрелю.

«Горислав Игоревич, господин Горецкий! – стали умолять оратора женские голоса. – Мы вас просим!..»

– Фигляр! Шут! Пересмешник! – визжал Чумаков.

– А папенька твой, Чумаков-старший, был вторым секретарем горкома партии – тот еще лжец! Сколько лапши на уши людям повесил! Хорошо брошюры не издавал. Просто жрал свою горкомовскую пайку и тебя кормил – морду тебе отращивал! А кем был дедушка, все знают?

– Не тронь дедушку! – взвыл профессор Чумаков.

– Вы думаете, его дедушка был настоятелем монастыря? Или архиереем? Или регентом в церковном хоре? Не-ет! – рассмеялся жутковатым смехом Горецкий, и все снова притихли, потому что спорить с ним или как-то противостоять взорвавшему тихоне было просто бессмысленно. – Выпускник Института красной профессуры, секретарь Союза воинствующих безбожников, спец-корреспондент журнала «Безбожник»! – Я и журнальчик этот нашел, с вашей родовой фамилией. – Он и допотопным журналом потряс перед всеми, где был изображен страшный лицом поп, похожий на вурдалака. – И как же все это вяжется с твоей набожностью, а? Да ты же третье поколение инквизиторов, Чумаков! Да у вас же в аду своя фамильная усыпальница, наверное, существует; нет, пардон, свой котел с личным бесом-истопником!