Артур Газаров – Шепот Ариадны (страница 1)

Артур Газаров

Шепот Ариадны

Глава 1

Гонец из внешнего мира

Призраки в Городе Бумаг

Тишина в «Городе Бумаг» была не пустой, а густой, слоистой, как вековая пыль на стеллажах, теряющихся в поднебесье, в кромешной тьме, где должен был быть потолок. Она была тяжелым, дышащим полотном, сотканным из скрипа старых деревянных балок, из едва слышного шороха бумаги, медленно превращающейся в труху под гнетом времени, из приглушенного, ровного дыхания Льва Корсакова. Это дыхание было глухим эхом, отдающимся в его собственной грудной клетке – единственный ритм, подтверждающий, что он еще не стал частью этого архива забвения, не растворился в нем без остатка, как последняя строка на пожелтевшем бланке.

Корсаков шел по нескончаемому коридору, узкому ущелью, прорубленному между скалами из картонных корешков, которые вонзались в бархатный мрак своими острыми, неровными краями. Свет фонаря, дрожащий и желтый, словно последний осенний лист, выхватывал из мрака не названия, а инвентарные номера: «Сектор Г-7. Дела 1945-1951». Никаких смыслов, только цифры. Безликие, чистые, стерильные. Система. Порядок. Это его устраивало. Его собственная жизнь за последние три года тоже свелась к инвентарной описи: обход сектора «Г», проверка ржавых замков на хранилище №7, чай в сторожке у радиоприемника, с треском в динамике ловившего лишь белый шум далеких звезд. Он не жил, он выполнял функцию. Функция «Сторож». Алгоритм «Анахорет». Идеальная система без сбоев, без прошлого, без будущего. Одно лишь бесконечно тянущееся, застывшее настоящее.

Его тяжелые, наглухо зашнурованные ботинки отбивали по бетонному полу мерный, гипнотический ритм, и этот стук был единственной музыкой холодного подземного царства. Внезапно, в такт этому стуку, в виске застучала боль – острая, знакомая, как удар отточенного ножом воспоминания. Не боль, а скорее ключ, отпирающий потайную дверь, которую он так тщательно замуровал. Перед глазами, будто от ослепительной вспышки магния старого фотографа, возникло лицо: перекошенное маской первобытного, животного ужаса, рот, растянутый в беззвучном, отчаянном крике. «Не входи!» – чей-то голос, его собственный, но сорванный, искаженный паникой, чужой, пронзительный, разрезающий память, как стекло. Затем – оглушительный, разрывающий мир на атомы грохот, от которого звенело в ушах даже сейчас. Эхо того дня. И вновь – всепоглощающая, победная тишина, наступившая после.

Корсаков остановился, прислонившись горящим виском к ледяному, покрытому инеем конденсата металлу стойки. Пахло окисленным железом, временем и тотальным, безразличным забвением. Он глубоко, с усилием вдохнул, выдохнул, пытаясь прогнать призрака, как заклинание, вернуть в ту сейфовую ячейку памяти, где он хранился. Эти воспоминания-диверсанты, эти партизаны из прошлого, приходили все реже, но всегда без предупреждения, безжалостно напоминая, что его личный архив, полный кровавых протоколов и невысказанных обвинений, еще не был сдан в макулатуру, не был предан огню. Корсаков сглотнул горький, медный ком в горле и тронулся дальше, вглубь лабиринта. Лабиринта, который он выстроил для себя собственноручно, каменная стена за каменной стеной.

Конфронтация. Послание из-за Стены

Снаружи, у чугунной, покрытой вековой ржавчиной проходной, залитой грязно-желтым, больным светом одинокого фонаря, стояла машина. Иномарка, чужая и неуместная, как космический корабль, приземлившийся на заброшенном огороде. Ее чистый, лаковый кузов брезгливо отталкивал грязь и уныние этого Богом забытого места. Дверь открылась беззвучно, и из нее вышла женщина в строгом, прямом пальто, цвета промозглого питерского неба. Ирина Петровна Сомова. Ее лицо, освещенное тусклым, обреченным светом, было бледным и напряженным, как струна, в руках она сжимала кожаный портфель, не как аксессуар, а как щит, как последний оплот реальности, из которой она приехала.

Сомова шла за Львом Александровичем по лабиринту коридоров, и ее взгляд, острый, аналитически вышколенный, сканировал его сгорбленную спину, потертую, пропахшую пылью телогрейку, руки, глубоко засунутые в карманы, будто прячущие нечто большее, чем просто пальцы – словно вцепившиеся в собственное прошлое, чтобы не дать ему вырваться. Она искала в этой согбенной, уставшей фигуре тень того Льва Корсакова, чьи лекции по криминальной психологии когда-то собирали полные аудитории, чьи теории переворачивали представление о природе зла. Того, кто мог мысленно влезть в шкуру маньяка, прочувствовать его страх, его ярость, его извращенную, пульсирующую логику. Ирина нашла лишь оболочку, пустую скорлупу, из которой, казалось, вынули все содержимое и заменили его тишиной. Его глаза, когда он наконец обернулся у двери своей конуры, были как два высохших колодца – глухие, бездонные, без отражения, не обещающие ни капли влаги.

– Лев Александрович, – начала она, и ее голос, отточенный в строгих кабинетах и на безжалостных допросах, прозвучал здесь, среди этой гробовой, священной тишины, кощунственно громко, как выстрел.

– Ирина, – его голос был плоским, лишенным каких-либо обертонов, словно он разучился не только чувствовать, но и говорить. – Заблудилась? Дорогу к трассе покажу.

– Я не заблудилась. Я к тебе.

Сторожка оказалась такой же, как и он сам – аскетичной до боли, до щемящей пустоты. Голые, обшарпанные стены, железная койка с серым, истончившимся байковым одеялом, стол, заваленный книгами. Но не детективами, не триллерами, не учебниками по криминалистике. Труды по стоической философии, трактаты по истории Византии, мемуары забытых полководцев. Бегство от реальности в спасительные, невероятно далекие лабиринты абстракции, где боль была лишь концепцией, а смерть – исторической метафорой.

Диалог давался тяжело, с усилием, как перемещение валунов в одиночку. Каждая фраза требовала от него мышечного напряжения.

– У нас дело, Лев. Сложное. Странное. Не укладывается ни в какие схемы. Оно… живое. И пульсирующее.

– У вас – дело, – отчеканил он, глядя куда-то мимо нее, в стену, словно читая на ней невидимый, единственно важный текст. – У меня – работа. Сторожить- От слова «сторона». Я в стороне. От всего. От ваших схем и всего, что в них не укладывается.

– Местные участковые уже все списали. Классифицировали как бытовуху. Пьяная драка со смертельным исходом. Но я была там. Я видела. Там… там всё не так. Там театр. Поставленный с леденящим душу вкусом.

– В нашем мире много чего «не так». Я здесь именно поэтому, – он сделал глоток холодного, горького чая, и рука его не дрогнула, была стабильна, как скала. Он был непробиваем, как крепостная стена, за которой остался лишь гарнизон из одного человека.

Его отказы были отточены за годы добровольного отшельничества, они были остры, как скальпель, и холодны, как лед на Неве в январе. Но за этой броней клокотал страх. Не страх перед пулей или ножом, а того, что случится внутри, в самых потаенных чертогах его сознания. Он боялся снова окунуться в бездну чужой, извращенной боли, в тот океан человеческого страдания, из которого едва выполз на четвереньках, истаявший и опустошенный. Он боялся, что его дар – эта проклятая, неконтролируемая «эмпатическая реконструкция» – снова сыграет с ним в жуткую игру, затянув его сознание в водоворот чужого безумия, заставив дышать его воздухом и думать его категориями. Корсаков боялся сломаться окончательно, навсегда, без возможности восстановиться.

Ирина отступила. Не в голосе, не в решимости, а в тактике. Она поняла, что лобовая атака здесь лишена смысла. Молча, почти с благоговением, как священник, прикасающийся к реликвии, она достала из портфеля тонкую папку цвета мокрого асфальта после осеннего дождя, и положила ее на стол, прямо на раскрытый том Сенеки, будки бросая вызов его стоическому спокойствию.

– Хорошо. Не помогай. Не выходи из своей крепости. Но взгляни, Лев. Просто взгляни. Как на академический пример. Как на логическую загадку из прошлого, которая тебя когда-то заинтересовала бы.

Ирина не стала ждать ответа, развернулась и вышла, оставив за собой в воздухе легкий шлейф духов – чужой, неуместный аромат другого мира. Ее шаги, отчаянно громкие в этом царстве безмолвия, быстро затихли в коридоре, поглощенные ненасытной, всепожирающей тишиной. Корсаков не двинулся с места, глядя на папку, как смотрят на ядовитую, но прекрасную змею, которую не решаются ни тронуть, ни отпустить, завороженные смертельной опасностью.

Пробуждение Зверя

Ночь сомкнулась над «Городом Бумаг» еще плотнее, став почти осязаемой, тяжелой субстанцией, давившей на плечи и виски. Корсаков пил свежезаваренный крепкий чай, пытался читать о доблестях и мудрости древних римлян, но буквы упрямо расплывались, складываясь в чужие, незнакомые, пугающие узоры. Серый уголок папки, торчащий из-под книги, манил его, гипнотизировал, как одинокий огонек мотылька в полной, абсолютной тьме, сулящий либо спасение, либо гибель.

«Просто взгляни. Как на загадку».

Корсаков резко отхлебнул из кружки, обжег язык, выругался сквозь зубы тихо и зло. Проклятое, неистребимое, как сорняк, любопытство. Ржавый, но все еще прочный гвоздь, на котором когда-то висела вся его жизнь, его личность, его причина существовать, его «я». Оно царапалось изнутри, требуя выхода, требуя пищи.