Артур Дойль – Знак четырех (страница 42)

Горбун

Как-то летним вечером через несколько месяцев после моей женитьбы я сидел у камина, курил последнюю трубку и клевал носом над раскрытой книгой, утомленный до изнеможения после дневных трудов. Моя жена уже поднялась, а щелчок ключа в двери прихожей говорил о том, что слуги тоже удалились на покой. Я поднялся с кресла и начал было выбивать пепел из трубки, но тут в дверь вдруг позвонили.

Я посмотрел на часы. Было без четверти двенадцать. Гость не мог пожаловать в такой поздний час; значит, меня вызывают к пациенту и, возможно, придется всю ночь провести на ногах. С недовольной гримасой я вышел в прихожую и открыл дверь. К моему изумлению, на крыльце стоял Шерлок Холмс.

– Ах, Ватсон, – сказал он. – Я надеялся, что вы еще не легли спать.

– Заходите, дорогой друг, прошу вас.

– Вы удивлены, и это понятно. Но надеюсь, при виде меня вам стало легче? Гм! Вы по-прежнему курите смесь «Аркадия», как и в холостяцкие времена! Этот пушистый пепел на вашем пиджаке ни с чем нельзя перепутать. Сразу видно, что вы привыкли носить военный мундир, Ватсон. Вы никогда не сойдете за чистокровного штатского, пока не оставите привычку носить носовой платок за обшлагом рукава[43]. Не могли бы вы приютить меня на ночь?

– С удовольствием.

– Вы говорили, что у вас есть комната для одного гостя; судя по вешалке для шляп, вы сейчас не имеете других постояльцев.

– Буду рад, если вы останетесь.

– Спасибо. Тогда я повешу шляпу на свободный крючок. Печально видеть, что у вас дома недавно побывал британский рабочий. Это дурной знак. Надеюсь, с канализацией все в порядке?

– Это газ.

– Ага! Две отметины от гвоздей на подметке его башмака остались на вашем линолеуме – как раз там, где на них падает свет лампы. Нет, спасибо, я поужинал в Ватерлоо, но с удовольствием выкурю с вами трубочку.

Я вручил Холмсу свой кисет. Он уселся напротив меня и некоторое время курил в молчании. Я хорошо понимал, что ничего, кроме важного дела, не привело бы его ко мне в такой час, и терпеливо ждал разъяснений.

– Вижу, работа сейчас отнимает у вас много времени, – заметил он, смерив меня проницательным взглядом.

– Да, день выдался суматошный, – ответил я и добавил: – Возможно, вы сочтете меня простофилей, но я действительно не понимаю, как вы до этого додумались.

Холмс издал довольный смешок.

– У меня есть преимущество, мой дорогой Ватсон, – сказал он. – Я знаком с вашими привычками. Когда у вас короткий обход, вы возвращаетесь домой пешком, а когда пациентов много, вы берете двуколку. Ваши ботинки, хотя и поношенные, совсем не грязные, поэтому я не сомневаюсь, что сейчас вы достаточно заняты, чтобы ездить в экипаже.

– Превосходно! – воскликнул я.

– Элементарно, – ответил он. – Это один из тех случаев, когда логика может произвести впечатление на собеседника, упустившего из виду незначительное обстоятельство, на котором основан ход его рассуждений. То же самое, мой друг, можно сказать о некоторых ваших литературных зарисовках, довольно поверхностных в силу того, что вы умалчиваете о некоторых вещах, предпочитая не делиться ими с читателями. Теперь я нахожусь в положении этих читателей, поскольку держу в руках несколько нитей одного из самых странных дел, когда-либо занимавших человеческий ум. Однако мне еще не хватает одной-двух нитей, необходимых для подтверждения моей теории. Но я найду их, Ватсон, обязательно найду!

Глаза Холмса заблестели, а на впалых щеках заиграло слабое подобие румянца. На какое-то мгновение передо мною поднялся занавес, обычно скрывавший движения его напряженной и страстной натуры, но это продолжалось недолго. В следующий момент его лицо снова приобрело бесстрастное выражение, как у индейца, которое заставляло иногих считать его скорее машиной, чем человеком.

– В этой проблеме есть интересные особенности, – продолжал он. – Можно даже сказать, исключительно интересные. Я уже провел предварительное расследование и думаю, дело скоро будет раскрыто. Если бы вы составили мне компанию на последнем этапе, то оказали бы мне большую услугу.

– Буду рад помочь.

– Вы можете завтра отправиться в Олдершот?

– Не сомневаюсь, что Джексон согласится временно заняться моими пациентами.

– Отлично. Я хочу выехать в десять минут двенадцатого с вокзала Ватерлоо.

– У меня будет достаточно времени, чтобы уладить свои дела.

– Тогда, если вас не слишком клонит ко сну, я вкратце расскажу о случившемся и о том, что остается сделать.

– Я клевал носом перед вашим приходом, но теперь вполне проснулся.

– По возможности я постараюсь сократить свой рассказ, не упуская важных подробностей. Возможно, вы даже читали об этом происшествии в газетах. Речь идет о предполагаемом убийстве полковника Барклая из полка Королевских Мюнстерцев, который сейчас расквартирован в Олдершоте.

– Я ничего об этом не слышал.

– Оно еще не получило широкой огласки, если не считать местных газет. С тех пор прошло лишь два дня. В целом факты таковы.

Как известно, Королевские Мюнстерцы – один из самых прославленных ирландских полков британской армии. Они проявили чудеса отваги во время Крымской войны и Сипайского мятежа и с тех пор отличались во всех боевых действиях. До понедельника полком командовал бравый ветеран Джеймс Барклай, который начал службу рядовым, получил офицерский чин за храбрость во время Мятежа[44] и в конце концов стал командиром полка, где когда-то носил мушкет в общем строю.

Полковник Барклай женился еще в то время, когда был сержантом. Его жена, в девичестве Нэнси Девой, была дочерью отставного сержанта-знаменщика, служившего в том же полку. Нетрудно представить, что в офицерском кругу молодую пару ожидал не слишком теплый прием. Впрочем, они быстро приспособились к новой обстановке, и миссис Барклай, насколько я понимаю, так же хорошо ладила с полковыми дамами, как и ее муж – со своими собратьями-офицерами. Могу добавить, что она была чрезвычайно хороша собой и даже сейчас, спустя много лет, сохраняет печать былой красоты.

Судя по всему, семейная жизнь полковника Барклая была счастливой. Майор Мэрфи, которому я обязан большей частью этих сведений, заверяет меня, что ни разу не слышал о размолвках между супругами. В целом он считает, что Барклай был больше привязан к своей жене, чем она к нему. Полковник не находил себе места, если расставался с ней хотя бы на один день. С другой стороны, она не позволяла себе открытых проявлений нежности, хотя и хранила верность мужу. В полку их считали образцовой парой. В их отношениях не было абсолютно ничего, что могло бы подготовить сослуживцев к грядущей трагедии.

У самого полковника Барклая был весьма своеобразный характер. В нормальном настроении он был добродушным и общительным воякой, но иногда проявлял склонность к насилию и мстительности, хотя эта сторона его натуры никогда не раскрывалась в отношениях с женой. Другой особенностью, отмеченной майором Мэрфи и тремя из пяти других офицеров, с которыми я разговаривал, было необычное уныние, порой овладевавшее им. По словам майора, когда полковник присоединялся к застольному веселью в офицерской столовой, улыбка часто вдруг пропадала с его губ, как будто стертая невидимой рукой. Когда на него находило такое настроение, он целыми днями пребывал в глубочайшей меланхолии. Это, а также некоторая суеверность были единственными странными чертами его характера, на которые обратили внимание его коллеги. Он не любил оставаться в одиночестве, особенно после наступления темноты. Такая ребяческая боязливость в его натуре, мужественной во всех остальных отношениях, была причиной всевозможных догадок и толкований.

Первый батальон Королевских Мюнстерцев (старый Сто семнадцатый полк) уже несколько лет расквартирован в Олдершоте. Женатые офицеры не живут в казармах, а полковник все это время проживал на вилле Лэчайн[45] примерно в полумиле от северного лагеря. Дом стоит в саду, но западная сторона находится не более чем в тридцати ярдах от дороги. Из прислуги там есть только кучер, горничная и кухарка. Вместе с хозяином и хозяйкой они были единственными обитателями виллы, потому что супруги не имели детей, а гости у них останавливались редко.

Теперь я расскажу о событиях на вилле между девятью и десятью вечера в этот понедельник. Миссис Барклай, как выяснилось, была католичкой и принимала деятельное участие в учреждении общества Сент-Джорджа, организованного при содействии церкви на Уотт-стрит с целью раздачи поношенной одежды для бедняков. В тот вечер в восемь часов должно было состояться собрание общества, и миссис Барклай торопилась с ужином, чтобы не опоздать. Когда она выходила из дома, кучер слышал, как она обменялась несколькими фразами со своим мужем и заверила его, что не задержится надолго. Потом она зашла к молодой мисс Моррисон, жившей на соседней вилле, и они отправились на собрание. Оно продолжалось сорок минут; в четверть десятого миссис Барклай вернулась домой, расставшись по дороге с мисс Моррисон у дверей ее дома.

Двустворчатое раздвижное окно в малой гостиной виллы Лэчайн выходит на газон шириной примерно в тридцать ярдов, отделенный от дороги низкой стеной с железной оградой наверху. После своего возвращения миссис Барклай прошла в эту комнату. Шторы были подняты, так как комнатой редко пользовались по вечерам, но миссис Барклай сама зажгла лампу, а потом позвонила горничной Джейн Стюарт и попросила принести ей чашку чая, что было совсем не в ее привычках. Полковник сидел в столовой, но когда он узнал, что его жена вернулась, то присоединился к ней. Кучер видел, как он миновал прихожую и вошел в комнату. С тех пор его больше не видели живым.