Артур Дойль – Всемирный следопыт, 1929 № 05 (страница 6)

Огибая наволоки, проходим мимо маяков. Это маленькие будки с фонарем на крыше, который гаснет и загорается через каждые несколько секунд. Такие мигающие маяки устраиваются, чтобы их свет нельзя было спутать с другими береговыми огнями. Но маяки, стоящие по берегам Кольского залива, весьма примитивны, и свет их слаб. Этим воспользовался один рыбак по имени Иван Артемов, который жил на берегу залива во время английской и белогвардейской оккупации нашего Севера.

Артемов ненавидел захватчиков. Раз, когда ночью заливом шло английское военное судно, он зажег у себя на окне поярче лампу, встал на стол с одеялом в руках и стал то загораживать окно, то открывать. В то время на соседнем мысу маяк бездействовал, и англичане приняли фальшивые сигналы Артемова за маячные. Они пошли прямо на берег.

От сильного пламени лопнуло стекло на лампе, загорелась занавеска, огонь перебросился на стены, на пол. Но Иван Артемов продолжал стоять на своем посту с одеялом в руках до тех пор, пока пароход не выскочил на камни. Иван сгорел вместе со своей избой…

Чем дальше идем, тем выше становится вода. Начавшийся прилив отнимает у нас полосы галечника, и скоро мы вынуждены шагать по большим мокрым камням. Это неудобно: наши лыжные башмаки скользят, приходится прыгать с камня на камень, балансировать то на одной ноге, то на другой, а в это время ветер, вступивший в коварный союз с нашими лыжами, пытается нас свалить.

Приходим к устью реки. Она не замерзла, и лишь небольшие отдельные льдины плывут по ней. В единственной избушке, стоящей на склоне скалы, нам говорят, что если мы пойдем вверх по реке до того места, где сможем перейти по льду, то сделаем крюк километров в семь. Но на берегу стоит маленькая курьезная лодка «пашка», совсем круглая, точь-в-точь скорлупа грецкого ореха. Нам разрешают ею воспользоваться.

Осматриваем эту «пашку» и с сомнением качаем головой.

— Утонет под нами эта чортова посудина, — говорит Горлов.

— Больше: она утонет под одними нашими мешками, — говорю я.

Но хозяин с жаром уверяет, что в этой «посуде» можно спокойно плавать даже вчетвером. Ну, ладно, посмотрим. С трудом мы спихиваем неуклюжую «пашку» в воду: у берега мелко, и лодка безнадежно стоит на дне. Привязываем веревку от «пашки» за камень и изо всех сил упираемся в нее лыжными палками. Наконец она всплывает. Но мы не знаем, как в нее попасть: мочить ноги нам не хочется, а иначе как по воде до нее, видимо, не добраться.

Тогда Горлов вспоминает, что он прежде занимался акробатикой. Он снимает мешок, уходит на дальний конец отмели и оттуда бежит со свирепым видом. Мелкие камни вместе с брызгами воды летят у него из-под ног. Потом делает каскад или фордершпрунг — и оказывается в лодке. Даже не перевернул ее и не продавил дна. Он устраивается там на какой-то жердочке и парой выломанных, должно быть из бочки, досок гребет от берега. Конец длинной веревки у меня в руках, и я с любопытством слежу за его маневром, не беспокоясь, что товарищ уедет без меня.

Проплыв немного, Горлов поворачивает назад и упирает нос «пашки» в порядочную льдину.

— Тяни, — говорит он и складывает весла.

Я впрягаюсь в веревку, тяну и вместе с лодкой подтаскиваю к берегу льдину. Она служит мне хорошей пристанью. Потом следует переправа. Прежде всего оказывается, что скорость нашего горемычного судна далеко не умопомрачительна. Затем обнаруживается, что в лодку просачивается вода с такой быстротой, что пока мы доберемся до противоположного берега, она успеет наполнить пять таких посудин, как «пашка». На дне лежит большое ведро. Я начинаю им работать. Но тогда оказывается, что одновременно мы работать не можем: когда я черпаю воду, Горлов бьет меня по голове веслами — я мешаю ему грести, и он ругается. Переправу мы кончаем, сидя в воде, а мешки наши становятся вдвое тяжелей. Мы не очень довольны: ведь сейчас не лето.

Но дальше нам приготовлено новое испытание: пока мы возились с лодкой, прилив сделал большие успехи. Он не оставил нам ни клочка галечной отмели. Нам приходится лезть прямо по большим каменным глыбам, по крутым склонам скал, по глубоким сугробам снега. Горлов, пытаясь поймать ускользающую лыжу, первый начинает зимний купальный сезон. Я не отстаю от него, и когда мы приходим в Минкино, деревушку на берегу залива против Мурманска, на нас нет ни одной сухой нитки.

VI

Горлов борется с шубой. — Я вываливаюсь из саней. — Олень играет в снежки. — Заросль рогов. — Собака-пастух. — Лапландский ковбой. — Олени уходят на запад.

Мы сговорились с веселым круглоголовым пулозерским лопарем, чтобы он отвез нас на оленях из Пулозера в Ловозеро.

Его зовут Архип. Он раздобыл нам на дорогу меховые сапоги — пимы и пару прекрасных лопарских шуб — малиц. Они сшиты из оленьих шкур без застежек, мешками, и надеваются через голову. К воротникам их пришиты «головы» — капюшоны из пушистой шкуры молодого оленя, а к рукавам — рукавицы.

Нам показывают, как нужно надевать эту неуклюжую одежду. Это оказывается не так просто, и когда Горлов первый решается вступить с ней в борьбу, мы все покатываемся со смеху. Накинув малицу на голову, он поднимает руки и начинает искать отверстия рукавов. И малица, уморительно напоминая балаганных петрушек, которых надевают на пальцы и заставляют проделывать разные штуки, вдруг принимается суетливо размахивать пустыми рукавами в воздухе, борется с каким-то невидимым противником, неожиданно пускается в пляс, а в это время «голова» малицы беспомощно болтается на груди. Потом раздувшиеся рукава описывают дугу вниз, малица вся оседает, и в отверстие «головы» выныривает красное, вспотевшее и обалделое лицо Горлова с прядью волос на носу. Новый взрыв смеха встречает это появление.

Надев малицы, мы внимательно изучаем их. Оказывается, руки из рукавиц можно легко вынуть через разрезы на пульсе. Это очень удобно. Потом оказывается, что их можно вытянуть из рукавов и внутрь и, не снимая малицы, залезть в брючный карман. Совсем хорошо!

Мы пробуем двигаться в малице, махать руками, ходить, прыгать. Обнаруживаем, что вместо рук у нас лапы, короткие и неловкие. Посмотреть в сторону, не повернувшись всем туловищем, нельзя: мешает капюшон. Мехом малица обращена внутрь, а сверху на нее надевают «рубашку» — черную покрышку из материи для защиты кожи от сырости. В этой рубашке малица смахивает на монашескую рясу. В общем от нашей новой одежды мы в восторге. Но с непривычки чувствуем себя в этой громоздкой упаковке довольно беспомощными медведями.

Архип везет нас в лес, где у него пасется стадо, чтобы показать, как он будет «имать» оленей для нашей поездки в Ловозеро. В сани он запряг четырех «важенок» — оленьих самок. Это крошечные серые зверьки, вряд ли крупнее больших собак. Они очень шустры. Дорога гладкая, накатанная, и они бегут во всю прыть, галопом, забавно подкидывая зад. В их галопе есть что-то, напоминающее неуклюжий бег кенгуру. Вдобавок они очень суматошны. На поворотах животные наскакивают друг на друга, крайние давят на средних — получается впечатление панического бегства. Глядя на них, мы не можем удержаться от смеха, вместе с нами хохочет и Архип. Он, пожалуй, лишь для своего удовольствия помахивает хореем и кричит:

— Кщ-кщ-кщ!..

По крутому спуску олени выносят нас из леса на озеро. Резкий поворот влево, я соскальзываю с саней, на которых нам втроем тесно, и лечу в снег. Сразу чувствую несоответствие между скоростью нашей езды и мягкостью падения. А когда я встаю и догоняю поджидающие меня сани, Горлов между взрывами хохота говорит мне, что я так плавно опустился в снег, что никак нельзя было подумать, что меня сбросило. Это малица придала мне столько медлительности.

В лесу за озером Архип распрягает важенок, привязывает их к деревьям, берет на веревочку белую собачонку очень смиренного вида, которая всю дорогу бежала за нами, надевает лыжи и уходит искать стадо. Обновляя малицы, мы барахтаемся в снегу, а потом ложимся на спину, раскинув руки, и наслаждаемся: двадцать пять градусов мороза, а нам не холодно!

Оленеводство — основное занятие лопарей. Олень дает своему хозяину все— и пищу, и одежду, и заработок. Но ведут свое оленеводческое хозяйство лопари очень примитивно. Стада их круглый год пасутся без присмотра, зимой— в лесах, летом — где-нибудь на возвышенной тундре или у моря, где не так много комаров. Под предводительством старого опытного оленя-самца — «гирваса» — стадо само отыскивает себе хорошие пастбища, а хозяин лишь раз в неделю находит оленей по следам, чтобы проверить, не отбился ли кто-нибудь из них, не задрал ли какого-нибудь медведь или волк, нет ли больных животных в стаде.

…В лицо мне летят комья снега. Думая, что это забавляется Горлов, я громко угрожаю расправой. Но он смеется, и снег продолжает лететь мне в нос и в глаза. Тогда я со свирепым видом поднимаюсь. Но разом мое настроение меняется, когда я вижу настоящего виновника моей беды.

Совсем близко задом ко мне стоит одна из наших важенок. Ногами и головой она выкопала перед собой большую яму в снегу и почти вся залезла в нее. Наружу торчит только один зад с маленьким треугольным белым хвостиком. Она все еще продолжает расширять свое логово, сильно отбрасывая назад копытами снег — прямо в меня. Заинтересовавшись, я обхожу ее спереди и наблюдаю.