Артур Дойль – Всемирный следопыт, 1928 № 05 (страница 11)

— А вулканы? — спросил я.

— Те-те-те! Они соответствуют тепловым точкам нашего тела.

У меня голова закружилась, и я лихорадочно искал возражения на эту чудовищную гипотезу.

— Температура? — воскликнул я. — Разве не установлено, что она повышается по мере углубления в Землю, и что центр Земли представляет собой расплавленную жидкую массу?

Он отвел мое возражение:

— Вам, быть может, небезызвестно, сэр, — поскольку начальные школы сейчас кое-чему учат, — что Земля сплющена у полюсов. Это значит, что полюса расположены к центру Земли ближе, чем всякий другой пункт поверхности и, казалось бы, должны быть больше подвержены действию тепла, о котором вы говорите. Разумеется, вы не будете отрицать, что температура полюсов несколько ниже тропической?..

— Ваша идея настолько нова и неожиданна…

— Конечно, нова. Привилегия глубокого мыслителя состоит в продвигании идей, которые, в силу своей новизны, часто принимаются консервативной массой враждебно. Ну, сэр, что это такое?

Он взял со стола маленький предмет и помахал им перед носом.

— Я бы сказал, что это морской еж.

— Именно, — воскликнул он с удивлением, точно услышал умное замечание от ребенка. — Совершенно верно, это морской еж, обыкновенный «эхинус». Природа повторяет себя во многих формах, невзирая на размеры. Этот эхинус — модель, прототип Земли. Вы замечаете, что он имеет грубо круглую форму и сплюснут у полюсов. Представим себе Землю в виде огромного морского ежа. Что вы можете на это заметить?

Главное мое замечание состояло бы в том, что вся его идея слишком абсурдна, но я не посмел сказать этого вслух и поэтому стал искать более вежливых аргументов.

— Живое существо нуждается в пище, — сказал я — А как может утолить свой голод Земля?

— Прекрасное возражение, превосходное, — весьма покровительственно ответил профессор. — Вы хорошо схватываете то, что само собой очевидно, хотя гораздо медленнее ориентируетесь в тонких намеках. Откуда Земля получает пищу? Тут мы снова обратимся к нашему маленькому приятелю — эхинусу.

Окружающая его вода проходит по каналам его тела и обеспечивает его питание.

— Значит, вы думаете, что вода…

— Нет, сэр, нет! Не вода, — эфир!.. Земля, несясь по своей орбите, пасется на пастбищах безконечности, и эфир проникает сквозь нее, и, проходя через ее поры, обеспечивает питание. Целое стадо других планет-эхинусов делают тоже самое: Венера, Марс и остальные, и у каждого есть свои собственные пастбища…

Он — сумасшедший, это ясно, но спорить с ним не следует. Мое молчание он понял, как знак согласия, и улыбнулся мне с самым благожелательным видом.

— Мы подвигаемся вперед, подвигаемся, — сказал он. — Начинает уже мерцать свет. Сперва он немного ослепляет, но мы к нему скоро привыкнем. Прошу еще вашего внимания, пока я сделаю несколько замечаний по поводу этого существа на моей ладони. Допустим, что на поверхности его твердой оболочки имеются некоторые бесконечно-малые насекомые, ползающие по этой самой оболочке. Как вы полагаете, будет ли эхинус знать об их присутствии?

— Думаю, что нет.

— В таком случае, вы легко себе можете представить, что Земля-планета не имеет ни малейшего представления о том, что люди эксплоатируют ее. Она не имеет никакого понятия ни о произрастании растений, ни об эволюции животных, прилипших к ней во время бесконечных блужданий вокруг солнца, — так ракушки облепляют дно старого корабля. Таково положение вещей в настоящее время, и его-то я и хочу изменить.

Я оторопел:

— To-есть как: «изменить»?

— Я хочу дать знать Земле, что имеется хоть один человек, Эдвард Челленджер, который нуждается в ее внимании, который требует ее внимания, настаивает на этом… Разумеется, — это первая попытка такого рода.

— А как, сэр, вы достигнете этого?

— А вот тут-то мы и подходим к деловой части. Вы попали в самую точку. Я снова позволю себе обратить ваше внимание на это интересное маленькое существо, которое я держу в руке. Под защитной оболочкой — это сплошные нервы, невероятная чувствительность. Разве не ясно, что если паразитирующее на нем животное желает привлечь его внимание, оно должно проколоть его кожу? Тогда оно возбудит нервную систему, чувствительный аппарат.

— Разумеется…

— Или возьмем другой пример: домашнюю муху или комара, эксплоатирующих поверхность человеческого тела. Мы можем и не знать, не быть уверены в их присутствии. Но вдруг, когда насекомое запускает свое жало, свой хоботок сквозь кожу, — нашу защитную кору — мыс неудовольствием вспоминаем, что ведь мы не совсем одни. Теперь мои намерения становятся для вас понятнее? Во тьме забрезжил свет, не так ли?

— Чорт возьми! Вы ходите проткнуть свое жало сквозь земную кору?

Он закрыл глаза от удовольствия:

— Вы видите перед собою того, — сказал он, — кто первый проникнет сквозь эту твердую защитную броню. Я даже могу говорить об этом в настоящем времени и сказать: который проникает!

— Вы уже сумели это сделать?

— С благосклонной помощью Мордена и Компании. Думаю, могу теперь сказать: да, я это сделал. Несколько лет неустанной работы, производившейся днем и ночью всеми существующими видами сверл, буров, землечерпалок и взрывчатых веществ, наконец, привели нас к цели.

— Неужели вы хотите сказать, что вы пробили кору?

— Если ваше замечание выражает удивление, — это ничего, удивление пройдет. Если же оно обозначает недоверие?..

— Нет, сэр, ничего подобного!

— В таком случае примите мое утверждение, отбросив комментарии. Мы пробили кору. Толщина ее оказалась около 14422 ярдов[75]) или, в круглых цифрах, — восемь миль. Вам будет небезъинтересно узнать, что в периоде работы мы имели счастье натолкнуться на мощный пласт угля, который, вероятно, со временем сможет окупить все расходы нашего предприятия. Главным нашим затруднением были подземные источники в нижне-меловых слоях и пески Гастингса, но мы их преодолели. Теперь мы достигли нижнего этажа, а в нижнем этаже будет работать никто иной, как мистер Пирлесс Джонс. Вы, сэр, представляете собою комара, а ваш артезианский бур будет комариным жалом. Мозг сделал свое дело, мыслитель может отойти в сторону. Теперь очередь механика, «несравненного» механика с его металлическим жалом. Вам теперь ясно?

— Но вы упомянули цифру: восемь миль! — воскликнул я. — Известно ли вам, сэр, что пять тысяч футов[76]) считается пределом возможности артезианского бурения? Я лично знаком с одним колодцем в Верхней Силезии глубиной в 6200 футов, но это исключительная вещь, своего рода чудо техники.

— Вы меня не поняли, мистер Несравненный. Либо мои объяснения, либо ваш мозг — недостаточно ясны, и я не буду настаивать, что именно. Я прекрасно осведомлен о пределах артезианского бурения. Я не истратил бы миллионов фунтов стерлингов на колоссальный туннель, если бы мог обойтись грошовым буреньем в шесть тысяч футов. Все, что я от вас требую, — это приготовить бур, обладающий наивысшей остротой, но не более ста футов в длину и приводимый в действие электрическим мотором. Совершенно достаточно обыкновенного ударного бура, поднимающегося обратно силой собственного веса.

— Но почему с электромотором?

— Я здесь для того, чтобы давать приказы, а не разъяснения, м-р Джонс! Слушайте! Прежде чем вы окончите свою работу, может случиться, — повторяю: может случиться, — что ваша жизнь будет зависеть от того, что бур можно будет приводить в действие электричеством на расстоянии. Я надеюсь, это возможно будет сделать?

— Конечно, это можно сделать.

— Тогда приготовьтесь. Не все еще готово для вашего активного выступления, но вы теперь же приступите к его подготовке. Больше мне нечего вам сказать.

— Но мне необходимо, — возразил я, — знать, через какого рода почву будет проходить бурав: песок, или глину, или мел, — каждый вид почвы потребует особого обращения.

— Тогда, скажем, — слизь, желе, — ответил Челленджер. — Да, теперь мы будем предполагать, что вашему буру предстоит пробить слой слизи. А теперь, м-р Джонс, я должен сосредоточиться на довольно серьезных вопросах и поэтому пожелаю вам доброго утра. Формальный контракт, с упоминанием суммы ваших расходов и всего прочего, вы можете подписать с главным руководителем работ.

Я поклонился и повернулся, чтобы итти, но, не дойдя до двери, остановился. Любопытство одолело. Он яростно писал, тупым пером царапая бумагу, и сердито посмотрел на меня.

— Ну, сэр, чего еще? Я надеялся, что вы ушли?

— Я только хотел спросить вас, сэр, какова может быть цель этого невероятного эксперимента?

— Прочь, сэр, прочь! — сердито крикнул он. — Старайтесь возвыситься над меркантильными и утилитарными коммерческими соображениями. Пошлите к чертям ваши испытанные деловые стандарты. Наука ищет знания. Узнать раз навсегда, кто мы, почему и где мы находимся — разве это не величайшее дело? Идите, сэр, идите!

И опять его огромная косматая голова склонилась над бумагами, и борода разметалась по столу. Тупое перо заскрипело еще пронзительнее прежнего.

Я ушел от этого необыкновенного человека, а в голове моей вихрем кружились мысли о странном предприятии, участником которого я только что стал.

Придя в свою контору, я застал широко улыбавшегося Тэда Мэлона, который ждал результатов моего визита к Челленджеру.

— Ну? — воскликнул он. — Не стало хуже? Ни драки, ни покушения на вашу жизнь? Наверно, вы были с ним очень тактичны. Что вы думаете о старике?