Артур Дойль – Письма молодого врача. Загородные приключения (страница 18)

Мы отправились домой, и эта прогулка стала для меня самой необычной частью того невероятного дня. Каллингворт шествовал по центральным улицам с полным денег холщовым мешочком в вытянутой руке. Я и его жена шли по обе стороны от него, словно служки, поддерживающие священника. Так мы и шагали до самого дома, а люди останавливались и глазели на нас.

– Я всегда специально прохожу через докторский квартал, – сказал Каллингворт. – Сейчас мы как раз тут. Они все подходят к окнам, скрежещут зубами и дергаются, пока я не скроюсь из виду.

– Зачем тебе с ними ссориться? Что в них такого? – спросил я.

– Фу! Что толку разводить околичности на этот счет? – ответил он. – Все мы пытаемся перегрызть друг другу глотки, так к чему же лицемерить? Никто из них обо мне слова доброго не скажет, так что мне нравится их злить.

– Должен сказать, что не вижу в этом никакого смысла. Они твои собратья по профессии, с таким же образованием и такими же знаниями. Зачем же на них наседать?

– Вот и я так говорю! – воскликнула его жена. – Очень неприятно ощущать себя окруженным врагами со всех сторон.

– Гетти злится, потому что их жены с ней не общаются, – ответил Каллингворт. – Вот взгляни-ка, дорогая, – потряс он мешочком. – Это куда лучше, чем сборище безмозглых женщин, которые пьют чай и болтают у тебя в гостиной. Я заказал большой плакат, Монро, с надписью, что мы не желаем расширять круг своих знакомых. Горничной велено показывать его всем подозрительным посетителям.

– Почему бы тебе не зарабатывать деньги практикой и не поддерживать хорошие отношения с коллегами? – спросил я. – Ты говоришь так, будто это вещи несовместимые.

– Так оно и есть. Что толку ходить вокруг да около, старина. Мои методы как один непрофессиональны, и я нарушаю все мыслимые правила медицинского этикета. Ты же прекрасно знаешь, что вся Британская врачебная ассоциация воздела бы руки от ужаса, если бы увидела то, что ты лицезрел сегодня.

– А почему бы не придерживаться профессионального этикета?

– Потому что мне лучше знать. Старина, я сын врача и много чего насмотрелся. Я родился внутри этой системы и видел все механизмы. Весь этот этикет – приемчик ради того, чтобы удерживать практики в руках старшего поколения, для того, чтобы не давать проходу молодежи и перерезать все пути, по которым они могут подняться наверх. Я часто слышал подобное от отца. У него была самая большая практика в Шотландии, однако мозгов у него не было ни на грош. Он добился всего с помощью старшинства и благообразия. Не толкайся, а дождись своей очереди. Все это хорошо, дружище, когда ты впереди, но как насчет всего этого, когда только пристроился в хвост? Когда я на вершине, я могу взглянуть вниз и сказать: «Так, молодежь, принимаем очень строгий этикет, и прошу вас расти тихо и не смещать меня со столь удобного положения». В то же время если они поступят так, как я им говорю, я буду глядеть на них, как на непроходимых болванов. Что скажешь, Монро, а?

Я мог лишь сказать, что, по моему мнению, он слишком низко ценит врачебную профессию и что я не согласен ни с одним его словом.

– Ну, дружище, можешь не соглашаться, сколько тебе угодно, но если собираешься со мной работать, то ты должен послать этикет к черту!

– Я не могу этого сделать.

– Ну, если ты такой белоручка, то можешь сматывать удочки. Насильно мы тебя не держим.

Я ничего не ответил, но когда мы вернулись, я поднялся наверх и собрал вещи с намерением вернуться в Йоркшир вечерним поездом. Каллингворт зашел ко мне в комнату и, увидев меня в таком состоянии, принялся рассыпаться в извинениях, которые бы удовлетворили куда более щепетильного человека, чем я.

– Ты будешь поступать так, как считаешь нужным, дорогой мой. Если тебе не нравятся мои методы, можешь попробовать придумать свои.

– Это вполне приемлемо, – ответил я. – Однако несколько унизительно слышать про «сматывай удочки» каждый раз, когда возникают расхождения во мнениях.

– Ну-ну, я не хотел тебя обидеть, и такое больше не повторится. Больше я ничего сказать не могу, так что пойдем чаю выпьем.

Вот так все и разрешилось, однако я очень боюсь, что это лишь первая стычка. У меня такое предчувствие, что рано или поздно мое положение здесь станет невыносимым. Все же я намерен попытаться столько, сколько мне позволят обстоятельства. Каллингворт из тех людей, кто любит, когда вокруг люди ниже по положению либо от него зависимые. А мне бы хотелось стоять на собственных ногах и жить своим умом. Если он мне это позволит, то мы с ним прекрасно сработаемся, но если я почувствую, что он хочет меня себе подчинить, то это будет больше того, на что я готов пойти. Признаюсь, что он имеет право на мою благодарность. Он нашел мне место, когда оно было мне очень нужно и у меня не было перспектив. Но все же цена за это может оказаться слишком высокой, а я чувствую, что до этого может дойти, если мне придется отказаться от права на собственное мнение.

В тот вечер произошел инцидент настолько характерный, что я должен тебе о нем рассказать. У Каллингворта есть духовое ружье, стреляющее маленькими дротиками. Оно идеально подходит для стрельбы на шесть метров, что составляет длину задней комнаты. После ужина мы стреляли по мишени, когда он попросил меня зажать между большим и указательным пальцем полупенсовик, чтобы он в него выстрелил. Монетки не нашлось, и он вытащил из кармана жилета медаль, которую я поднял как мишень. Ружье выстрелило со звякающим звуком, и медаль покатилась по полу.

– Прямо в яблочко!

– Напротив, – возразил я, – ты вообще не попал!

– Не попал?! Наверняка попал!

– Уверен, что нет.

– Тогда где же дротик?

– Вот он, – ответил я, выставив вперед окровавленный указательный палец, из которого торчало оперение дротика.

В жизни не видел так глубоко раскаивавшегося человека. Он корил себя такими словами, словно отстрелил мне руку. Мы самым нелепым образом поменялись местами: он рухнул в кресло, а я, по-прежнему с дротиком в пальце, наклонился над ним и хохотал. Миссис Каллингворт побежала за горячей водой, и вскоре дротик извлекли с помощью пинцета. Боли почти не было (сегодня болит сильнее), но если тебе придется опознавать меня, то ищи шрам в виде звездочки на кончике правого указательного пальца.

Когда операция закончилась (Каллингворт все время корчился и стонал), мой взгляд случайно упал на оброненную мною медаль, которая лежала на ковре. Я поднял ее и рассмотрел, желая найти более приятную тему для разговора. На ней было написано: «Джеймсу Каллингворту за отвагу при спасении утопающего. Январь 1879».

– Слушай, Каллингворт, – произнес я, – ты мне об этом ничего не рассказывал!

Он мгновенно снова стал сумасбродом.

– О чем? О медали? У тебя такой нет? Я-то думал, что она у всех есть. Полагаю, ты хочешь выглядеть оригиналом. Это был маленький мальчик. Ты понятия не имеешь, каких трудов мне стоило сбросить его в воду.

– В смысле – вытащить из воды.

– Дорогой мой, ты ничего не понимаешь! Вытащить ребенка из воды любой может. А вот сбросить его туда – это хлопотно. За это стоит медали давать. Потом нужны свидетели, мне пришлось платить им по четыре шиллинга в день плюс ставить литр пива по вечерам. Понимаешь, нельзя просто так схватить ребенка, подтащить его к причалу и сбросить в воду. Могут возникнуть всякие сложности с родителями. Нужно набраться терпения и ждать подходящего случая. Я заработал ангину, пока разгуливал туда-сюда по причалу в Авонмуте, прежде чем представилась хорошая возможность. Это был толстенький парнишка, он сидел на самом краешке и ловил рыбу. Я врезал ему ногой по копчику и зашвырнул его на изрядное расстояние. Вытащить его оказалось нелегко, потому что леска с удочки дважды перехватывала мне ноги, но все обошлось благополучно, да и свидетели были что надо. На следующий день мальчишка пришел ко мне с благодарностями и сказал, что отделался лишь синяком на спине. Его родители на каждое Рождество присылают мне белое мясо индейки.

Я сидел, погрузив палец в горячую воду, и слушал его болтовню. Когда он закончил, то отправился за табакеркой, и мы слышали, как он хохочет на лестнице. Я все смотрел на медаль, которую, судя по вмятинам, часто использовали как мишень, когда почувствовал, как кто-то робко тянет меня за рукав. Это была миссис Каллингворт, она с серьезным выражением лица смотрела на меня печальными глазами.

– Вы слишком многому верите из того, что говорит Джеймс, – сказала она. – Вы совсем его не знаете, мистер Монро. Вы не смотрите на мир его глазами и никогда его не поймете, пока не увидите происходящее с его колокольни. Конечно, он не то, чтобы говорит неправду, но у него буйная фантазия, и он очень увлекается любой идеей независимо от того, во вред она ему или нет. Мне очень больно видеть, мистер Монро, что единственный человек на свете, к которому он испытывает дружеские чувства, совершенно его не понимает, поскольку очень часто даже когда вы молчите, ваше лицо явственно выдает все, что вы думаете.

Я мог лишь смущенно ответить, что мне очень жаль, что я неверно сужу о ее муже, и что никто так высоко не ценит его качества, как я.

– Я заметила, какой у вас был мрачный вид, когда он рассказывал вам эту нелепую историю про мальчишку в воде, – продолжала она, после чего протянула мне мятую газетную вырезку. – Прошу вас, взгляните, мистер Монро.