Артур Дойль – Этюд в багровых тонах. Приключения Шерлока Холмса (страница 48)

В 1887 году нам довелось расследовать много дел, как интересных, так и не очень. Среди заголовков моих записей за эти двенадцать месяцев я нахожу историю с апартаментами Парадоля; с Обществом попрошаек-любителей, которое содержало роскошный клуб в подвале под мебельным складом; факты, связанные с исчезновением британского барка «Софи Андерсон»; странные приключения Грайс-Патерсонов на острове Уффа – и, наконец, случай с отравлением в Камберуэлле. Что касается последнего, то, помнится, Шерлок Холмс завел часы умершего и доказал, что в прошлый раз их заводили двумя часами ранее, а стало быть, жертва отправилась в постель не ранее этого времени – важный вывод, существенно облегчивший расследование. Все перечисленное я, возможно, опишу позднее, но ни один из этих случаев не представляет ничего столь необычного, как странная цепь событий, ради которой я взялся сейчас за перо.

Стояли последние дни сентября, и ветры равноденствия набрали особую силу. Они завывали весь день, в окна барабанил дождь, и даже нам в центре огромного рукотворного Лондона пришлось отвлечься ненадолго от обычной жизненной рутины и осознать присутствие могучих стихийных сил, которые, как дикие звери в клетке, рычат на человечество из-за решеток, воздвигнутых цивилизацией. Близился вечер, ураган бушевал все яростней, ветер в каминной трубе рыдал и всхлипывал подобно ребенку. Шерлок Холмс сидел у камина и мрачно снабжал пометками свои записи о преступлениях; я, по другую сторону от камина, погрузился в одну из прекрасных морских историй Кларка Рассела, так что перестал различать, ревет непогода за окном или на книжной странице, плещет дождь или бушуют морские волны. Жена отправилась навестить свою тетушку, и я на несколько дней вновь водворился в своем прежнем обиталище на Бейкер-стрит.

– Похоже, звонит колокольчик. – Я поднял взгляд на своего друга. – Кто это может быть? Наверное, кто-то из ваших друзей?

– Друг у меня один, и это вы. Я никого к себе не приглашаю.

– Тогда клиент?

– Если так, случилось что-то серьезное. В подобную погоду и в подобный час никто без особого повода не явится. Но сдается мне, это кто-нибудь из закадычных подруг нашей домохозяйки.

Однако Шерлок Холмс ошибся: в коридоре послышались шаги и кто-то постучал в дверь. Дотянувшись своей длинной рукой до лампы, Холмс отвернул ее от себя и направил на пустой стул, куда должен был сесть посетитель.

– Войдите! – пригласил он.

Гость оказался молодым человеком лет двадцати двух, холеным и щеголеватым, с изящной осанкой и учтивыми манерами. Длинный блестящий дождевик и зонтик, с которого бежала вода, свидетельствовали о царившей снаружи непогоде. Молодой человек тревожно осмотрелся в свете лампы, и я заметил бледность его лица и несчастный, словно угнетенный какой-то тревогой, взгляд.

– Должен просить у вас прощения. – Посетитель поднес к глазам пенсне в золотой оправе. – Надеюсь, я вам не помешал. Похоже, вместе со мной в вашу уютную комнату проникли дождь и ненастье.

– Давайте сюда зонтик и плащ, – сказал Холмс. – Пусть повисят на крючке и обсохнут. Вижу, вы явились с юго-запада?

– Да, из Хоршема.

– Смесь глины и мела, которую я вижу на ваших ботинках, ни с чем не перепутаешь.

– Я пришел за советом.

– Нет ничего проще, чем давать советы.

– И за помощью.

– А вот это не всегда так просто.

– Я слышал о вас, мистер Холмс. Майор Прендергаст рассказывал, как вы спасли его, когда случился скандал в клубе Танкервилль.

– А, ну как же. Его ложно обвинили в шулерстве.

– Он говорит, вы можете все.

– Он преувеличивает.

– Говорит, никто и никогда не брал над вами верх.

– Я терпел поражение четырежды: три раза от мужчин и один от женщины.

– Но чего стоят эти поражения рядом с вашими победами, которым нет числа?

– Да, в большинстве случаев мне сопутствовал успех.

– Тогда и в моем случае на это можно надеяться.

– Прошу, подсаживайтесь к огню и ознакомьте меня с вашим делом.

– Оно очень необычное.

– С обычными ко мне не ходят. Я – последняя инстанция.

– И все же, сэр, не уверен, что вам, при всем вашем опыте, доводилось слышать о тайнах и загадках, сравнимых с теми событиями, которые приключились с моей семьей.

– Вы меня заинтриговали. Прошу для начала перечислить основные факты, а затем я расспрошу вас о подробностях, которые сочту важными.

Молодой человек придвинул к камину стул и расположил свои промокшие ноги поближе к огню.

– Зовут меня Джон Оупеншо, – начал он, – однако мои собственные обстоятельства, насколько понимаю, не имеют отношения к этой жуткой истории. Она перешла ко мне по наследству, поэтому, чтобы ознакомить вас с фактами, вернусь к тому, от чего все пошло.

Надо сказать, что у моего деда было два сына: дядя Элайас и мой отец, Джозеф. Отец владел небольшой фабрикой в Ковентри, которую он расширил с изобретением велосипеда. Он запатентовал надежные шины Оупеншо и достиг такого успеха, что смог за хорошие деньги продать свое дело и удалиться на покой.

Элайас, мой дядя, еще в юности эмигрировал в Америку и сделался плантатором во Флориде, где, по слухам, очень процветал. Когда началась война, он пошел в армию Джексона, потом сражался под началом Худа и дослужился до чина полковника. После того как Ли сложил оружие, дядя вернулся на плантацию и оставался там три или четыре года. Году в тысяча восемьсот шестьдесят девятом или семидесятом он вернулся в Европу и приобрел небольшое поместье в Сассексе, близ Хоршема. В Штатах он обзавелся очень крупным состоянием, а уехал оттуда потому, что питал отвращение к неграм и был недоволен политикой республиканцев, давших им право голоса. Он был своеобразный человек, крутого, вспыльчивого нрава; бранчливый, когда разгневается. Ближних сторонился, жил отшельником. За все годы, пока обитал близ Хоршема, едва ли хоть раз выбрался в город. Дом окружали сад и поля, там дядя и прогуливался, но очень часто неделями не выходил из своей комнаты. Он вовсю хлестал бренди, выкуривал уйму табака, и все в одиночестве. Дружбу ни с кем не водил и чурался даже родного брата.

Но против меня дядя ничего не имел; он даже питал ко мне расположение, потому что в день нашей первой встречи я был мальчишкой двенадцати, помнится, лет. Наше знакомство состоялось, наверное, в семьдесят восьмом году, когда дядя успел прожить в Англии лет восемь или девять. Он упросил моего отца, чтобы я к нему переселился, и по-своему бывал ко мне очень добр. На трезвую голову он любил играть со мной в триктрак и шашки, поручал мне вести за него переговоры со слугами и торговцами, так что к шестнадцати годам я сделался полным хозяином дома. У меня хранились все ключи, я мог ходить куда вздумается и делать что захочу – при условии не беспокоить дядю. На мою вольницу было наложено лишь одно странное ограничение: на чердаке имелся чулан, который был постоянно заперт, и туда не разрешалось входить ни мне и ни кому другому. Из мальчишеского любопытства я пробовал заглянуть в замочную скважину, но не видел ничего, кроме самых обычных для чулана вещей, то есть старых сундуков и узлов.

Однажды – в марте восемьдесят третьего года – на стол перед тарелкой полковника легло письмо с иностранной маркой. Письма ему приходили нечасто, так как счета он оплачивал наличными, а друзей не имел.

«Из Индии! – воскликнул дядя, беря письмо. – Штемпель Пондишерри! Что это может быть?»

Он поспешно вскрыл конверт, и оттуда со стуком упали на тарелку пять сухих зернышек апельсина. Я рассмеялся, но, взглянув полковнику в лицо, тут же замолк. С отвалившейся челюстью и выпученными глазами, бледный как полотно, он рассматривал письмо, все еще зажатое в его трясущейся руке.

«Три „К“! – пронзительно вскрикнул он. – Боже, Боже, постигли меня беззакония мои!»

«Что это значит, дядя?»

«Смерть!»

Он встал и ушел к себе, а я, пораженный ужасом, остался сидеть. Взяв конверт, я увидел внутри на отвороте, над полоской клея, надпись красными чернилами: троекратно повторенную букву «К». Кроме пяти сухих зернышек, внутри ничего не было. Что могло вызвать такой отчаянный страх? Я вышел из комнаты и, поднимаясь по лестнице, встретил дядю, который направлялся мне навстречу. В руках у него были старый ржавый ключ, наверное от чердака, и латунный ларчик, в каких хранят наличность.

«Пусть делают что хотят, им со мной не совладать. – Он выругался. – Скажи Мэри, нужно будет сегодня разжечь у меня в комнате камин, и пошли за Фордемом, хоршемским стряпчим».

Я выполнил все распоряжения, и, когда прибыл адвокат, дядя пригласил меня к себе. В камине был разведен жаркий огонь, на решетке скопилось много рыхлой черной золы, как от сгоревшей бумаги; латунный ларчик стоял рядом, открытый и пустой. Я был поражен, взглянув на его крышку: там были выбиты те самые три «К», которые я утром видел на конверте.

«Джон, – начал дядя, – я составил завещание и хочу, чтобы ты был свидетелем. Все свое имущество, со всеми правами и обременениями, я оставляю моему брату, твоему отцу, от которого оно, несомненно, перейдет к тебе. Если ты сможешь мирно им пользоваться, тем лучше. Но если окажется иначе, послушай меня – оставь его своему злейшему врагу. Сожалею, что мой дар может обернуться не во благо, но я не могу предвидеть, что случится в дальнейшем. Будь добр, поставь свою подпись там, где укажет мистер Фордем».