Артур Дойль – Этюд в багровых тонах. Приключения Шерлока Холмса (страница 23)

Джон Феррьер холодно поклонился. Он уже догадался, как зовут визитеров.

– Мы пришли, – продолжал Стэнджерсон, – по совету своих отцов, чтобы просить руки вашей дочери, поскольку каждый из нас достоин стать ее супругом, а вашим зятем. Притом мне кажется, что мои претензии основательней, поскольку у меня только четыре жены, тогда как у брата Дреббера их семь.

– Нет, нет, брат Стэнджерсон, – вскричал другой, – вопрос не в том, сколько у кого жен, а в том, кто сколько способен содержать. Отец отдал мне свои мельницы, стало быть, я богаче.

– Но у меня лучшие виды на будущее, – вскинулся Стэнджерсон. – Когда Господь приберет отца, мне достанутся дубильный двор и кожевенная фабрика. И еще я старше тебя и выше по церковному чину.

– Решать будет девица. – Юный Дреббер ухмыльнулся своему отражению в оконном стекле. – Оставим все на ее волю.

Пока длился этот разговор, Джон Феррьер стоял в дверях и кипел от ярости. Руки у него так и чесались пройтись хлыстом по спинам юнцов.

– Послушайте, – сказал он наконец, подойдя ближе, – когда моя дочь вас позовет, тогда милости прошу, а до тех пор чтобы духу вашего здесь не было.

Молодые мормоны в недоумении уставились на него. Согласно их представлениям, и отец, и сама девица должны были почитать величайшей честью их соперничество за ее руку.

– В этой комнате два выхода, – крикнул Феррьер, – вот дверь и вот окно. Какой вам больше по вкусу?

Его смуглое лицо выражало такую свирепость, а длинные руки выглядели так грозно, что визитеры вскочили на ноги и начали поспешно отступать. Старый фермер сопроводил их до двери.

– Когда надумаете, кто из вас жених, дайте мне знать, – съязвил он.

– «Зло причиняет себе тот…» – выкрикнул побелевший от ярости Стэнджерсон. – Нарушить волю Пророка и Совета четырех! До конца жизни будете об этом жалеть!

– Рука Господня отяготеет над тобой! – подхватил юный Дреббер. – Господь поднимется и поразит тебя!

– Тогда я поражу первый! – в бешенстве воскликнул Феррьер и кинулся было наверх за ружьем, но Люси схватила его за руку и удержала. Когда он высвободился, снаружи уже доносился стук копыт: визитеры были вне досягаемости.

– Мерзкие ханжи! – вскричал Феррьер, вытирая взмокший лоб. – Лучше мне, моя девочка, увидеть тебя в гробу, чем женой одного из них.

– Ты прав, отец, – поддержала его Люси, – но Джефферсона уже недолго осталось ждать.

– Да. Со дня на день он приедет. И лучше бы скорей, ведь мы не знаем, что они придумают еще.

В самом деле, несгибаемый старик-фермер и его приемная дочь, как никогда, нуждались в совете и помощи. За всю историю поселения это был первый случай, когда низший по рангу столь дерзко отказывался подчиниться авторитету старейшин. Если за меньшие прегрешения полагалась столь жестокая кара, то какая судьба ждала такого бунтовщика, как Феррьер? Он знал, что ни богатство, ни положение в обществе ему не помогут. Другие, не менее богатые и известные, уже исчезали, и их богатства были отданы Церкви. Феррьеру было не занимать храбрости, но мысли о смутных, призрачных ужасах повергали его в трепет. Он смело взглянул бы в лицо любой известной опасности, но не мог перенести неизвестности. Он прятал от дочери свои страхи, делал вид, что не придает значения происшедшему, но от ее пристального любящего взгляда не укрылось, что ему не по себе.

Феррьер ожидал, что Янг так или иначе известит его о своем недовольстве, и не ошибся, однако послание пришло совершенно неожиданным способом. Проснувшись на следующее утро, он, к своему удивлению, обнаружил на покрывале, как раз на уровне груди, приколотый клочок бумаги. Жирными и неровными печатными буквами там было написано:

«Двадцать девять дней дается тебе на исправление, а потом…»

Любая угроза была бы не страшнее этого многоточия. Джон Феррьер не понимал, как записка попала в комнату: слуги ночевали во флигеле, двери и окна были надежно заперты. Он скомкал бумажку и выбросил, дочери ничего не сказал, но по коже у него побежал мороз. Двадцать девять дней были, очевидно, остатком месяца, обещанного Янгом. Какая сила, какое мужество помогут одолеть врага, если его возможности выходят за границы естества? Рука, пришпилившая к покрывалу клочок бумаги, могла бы пронзить сердце спящего, и никто бы никогда не узнал, чьей он стал жертвой.

Еще большее потрясение ждало его на следующее утро. Семья села завтракать, и тут Люси с возгласом удивления указала на потолок. Там в центре виднелось число 28, написанное, вероятно, обгоревшей спичкой. Дочь не поняла, что это, и Феррьер не стал объяснять. Всю ночь он бодрствовал с ружьем наготове и ничего не слышал и не видел, а утром обнаружил на внешней стороне двери крупную надпись «27».

Так следовали день за днем, и неизменно Феррьер убеждался, что невидимые недруги продолжают счет, помещая на видных местах сообщения, сколько дней осталось от дарованного ему месяца. Надписи появлялись то на стене, то на полу, а иной раз на бумаге, прикрепленной к садовой калитке или ограде. Джон Феррьер, как ни сторожил, не смог доискаться, откуда берутся эти ежедневные напоминания. При виде их на него нападал почти что суеверный ужас. Он исхудал, поминутно вздрагивал, смотрел тревожно, как загнанный зверь. У него осталась в жизни одна надежда – на юного охотника из Невады, который должен был вот-вот приехать.

Надпись «двадцать» сменилась «пятнадцатью», потом «десятью» – вестей об отсутствующем не поступало. Числа стремились к нулю, Джефферсон Хоуп не давал о себе знать. Проскачет ли по дороге одинокий всадник, прикрикнет ли возчик на свою упряжку – старый фермер спешил к калитке, надеясь, что дождался наконец помощи. Но минуло «пять», потом «четыре», «три», и Феррьер отчаялся, поняв, что бежать не удастся. Один, плохо зная горы вокруг поселения, он был бессилен. Дороги с оживленным движением мормоны держали под строгим контролем; чтобы передвигаться по ним, нужен был наказ Совета. Куда ни поверни, спасения не было. И все же старик не потерял решимости скорее расстаться с жизнью, чем дать согласие на то, что считал бесчестьем для своей дочери.

Однажды вечером он в одиночестве размышлял о своих горестях и тщетно пытался найти выход. Утром на стене дома появилась цифра 2, завтрашний день должен был стать последним днем отсрочки. Что случится тогда? В воображении Феррьера теснились смутные, но страшные образы. А его дочь – что станется с нею, когда его не будет? Неужели нет способа вырваться из невидимой сети, которая их накрыла? Сознавая свое бессилие, Феррьер уронил голову на стол и зарыдал.

Но что это? Тишину нарушили какие-то негромкие скребущие звуки – среди ночного безмолвия их было отчетливо слышно. Кто-то царапался во входную дверь. Феррьер прокрался в прихожую и прислушался. Ненадолго звук стих, а потом потихоньку возобновился. Кто-то явно постукивал в дверную панель. Кто это: полночный убийца, явившийся исполнить смертоносный приказ тайного трибунала? Или агент, которому поручено возвестить надписью о наступлении последнего дня? Джон Феррьер чувствовал, что лучше быть убитым на месте, чем выносить неизвестность, от которой замирает сердце и леденеет в жилах кровь. Шагнув к двери, он дернул засов и распахнул створку.

Снаружи стояла полная тишина. Ночь была ясная, в небе ярко сияли звезды. Перед фермером лежал палисадник, огороженный забором и калиткой, но ни там, ни на дороге никого не было видно. Со вздохом облегчения Феррьер огляделся по сторонам, а потом невзначай опустил глаза. К его изумлению, рядом с ним лицом вниз лежал человек, раскинув руки и ноги.

Зрелище это так потрясло Феррьера, что он прислонился к стене и обхватил себе горло, сдерживая крик. Первой его мыслью было, что незнакомец ранен или умирает, но тот зашевелился и быстро, бесшумно, как змея, прополз в прихожую. В доме человек вскочил на ноги, захлопнул дверь и обратил к пораженному фермеру свое яростное, решительное лицо. Это был Джефферсон Хоуп.

– Боже правый! – выдохнул Джон Феррьер. – Как ты меня напугал! Почему ты так прокрался?

– Дайте мне поесть, – хриплым голосом взмолился Хоуп. – За двое суток не проглотил ни маковой росинки, все было не до того. – Он жадно накинулся на холодное мясо и хлеб, остатки хозяйского ужина, и мгновенно с ними покончил. – Как Люси? – спросил он, утолив голод.

– Ничего. Она не знает об опасности, – ответил отец девушки.

– Это хорошо. За домом следят, он обложен со всех сторон. Как раз поэтому мне и пришлось пробираться ползком. Они ушлые черти, но с охотником-уашо им не тягаться.

Обретя преданного союзника, Джон Феррьер ощутил себя новым человеком. Схватив жесткую руку молодого человека, он сердечно ее пожал.

– Таким другом можно гордиться, – сказал он. – Не многие решились бы разделить с нами тревоги и беды.

– Что правда, то правда, дружище, – кивнул юный охотник. – Я от души вас уважаю, но, будь вы один, я бы дважды подумал, прежде чем соваться в это осиное гнездо. Я здесь ради Люси: чем с ней случится что-то неладное, пусть лучше одним Хоупом в Юте станет меньше.

– Что нам делать?

– Завтра последний день, действовать надо нынче ночью, иначе всему конец. У Орлиного ущелья меня ждут мул и две лошади. Сколько у вас денег?

– Две тысячи долларов золотом и пять банкнотами.