Артур Дарра – Земля дождей (страница 8)
Так мы с ней и сдружились. Бывало, она приходила в мою палату, пока там отсутствовали другие пациенты, и мы беседовали с ней о жизни. Она много рассказывала о своей. Я – очень мало о своей.
Однажды я решил попросить её помочь мне в поисках. Но она сразу же дала понять, что не сможет сделать больше того, что делает для меня сейчас. При этом я понимал, что ей искренне жаль меня. Она тоже считала, что меня уже пора выписывать.
Но когда я подходил с этими словами к Кадринову, то он всегда одним и тем же поучительным тоном повторял: «Ты что, забыл, дорогой? Забыл, как ходил по улицам и приставал к прохожим, дотошно выпрашивая дорогу к своей маме? Забыл, как люди от тебя убегали, но ты их догонял и настаивал на том, чтобы они непременно назвали тебе адрес? Госпитализация была тебе необходима. Ты мог причинить вред обычным людям. А здесь для тебя лучшее место, поверь мне. Так что не спеши, дружок. Всему своё время!» – И тут он, противно улыбаясь, заглядывал прямо в мои глаза и хлопал меня по плечу. А мне так хотелось схватить его руку, вывернуть её и несколько раз прокрутить до страшно громкого хруста.
Но… я продолжал стоять неподвижно, всеми силами сдерживая волну ярости.
Да, у Кадринова были на меня основательные планы. Необходимый срок приёма импортного лекарства по инструкции составлял больше года. А поскольку именно на мне проверялось его действие, то пришлось моей важной персоне задержаться в этом славном местечке на период значительно более долгий, чем я мог предположить.
От этого я действительно стал сходить с ума. Лучше бы меня забрали на год в армию, чем в психиатрическую больницу! Там бы я хоть переключился на физические нагрузки. А здесь… здесь я был только лабораторным куском мяса с невротическими симптомами, на котором тестировалось зарубежное лекарство.
Спустя полгода я уже знал всех служащих. Каждого пациента. Каждый уголок. И у меня уже имелось девять вариантов побега. Но вот только ни один из них не подбирался к своему старту. Я понимал: стоит мне отсюда смыться, как меня сразу же примутся искать. И тогда могут упечь на срок ещё более продолжительный.
Потому приходилось кропотливо и усердно дожидаться даты официальной выписки. Это было сущим адом. Адом, которого я не пожелал бы даже своим одноклассникам и тому безымянному уроду.
*
Через год, в сентябре, к нам в отделение привели студентов-психологов в рамках их предмета по клинической психологии. Они должны были посмотреть, послушать и пообщаться с пациентами.
Кадринов предложил меня. Я, по его мнению, был более-менее адекватный и способный к качественному изложению информации.
Я отнёсся к этому как к своеобразной проверке. Если проявлю себя с хорошей стороны и докажу, что здоров, думал я, то, вполне возможно, это ускорит мою выписку. А выписка – всё, всё, что мне было нужно! Поэтому все свои выдохшиеся надежды я возложил именно на это.
В тот день я тщательно помылся, причесался. И, стараясь идти неторопливым, ровным шагом, вошёл в зал к студентам: в основном девушки. Сел на стульчик.
Десятки изучающих глаз тотчас устремились на меня.
Я спрятал дрожь и влажность ладоней, просто сложив последние в замок. Изо всех сил пытался сохранять спокойное выражение лица. От такого количества людей, пристально смотревших на меня, я не на шутку нервничал.
…И стал рассказывать. Историю своей болезни. О том, как безумно хотел найти маму. О том, как порой не мог остановить беспорядочные мысли.
Кадринов сидел неподалеку за столом. Как всегда, стараясь продемонстрировать свою врачебную компетентность и великодушную заботу о пациентах, он, чуть приспустив взгляд, вытянул губы в проникновенной улыбке и кивал на мои слова, тем самым будто говоря: «Да… Именно таким его и привезли к нам! Именно таким мы и подобрали его с улицы, грязного, безумного, потерянного! И всё это – только ради него. Всё это – чтобы приютить и спасти его нездоровую душу!»
Моментами, когда я врал, рассказывая о правильности назначения в моём случае усиленного медикаментозного лечения, он уже совсем не сдерживался: и прямо даже смущался своего божественного врачебного дара, глаза опускал, показательно кивал. Ему нравилось внимание молодых студенток. Эх, если бы он только видел, как выглядит со стороны в такие мгновения!.. Натуральное убожество.
Наконец я поведал о себе и своей болезни всё, что мог. Кадринов предложил желающим задать мне вопросы. Но вопросов почему-то не последовало. Все лишь просто сидели и молча смотрели на меня. А если встречались со мной взглядом, тут же отводили его в сторону.
Только спустя некоторое мгновение тёмненькая симпатичная девушка в сиреневом платье, сидевшая в первом ряду, тихонько откашлялась и произнесла:
– А когда вас выпишут?
В комнату вошла тишина. Она села рядом со мной и, подперев кулаком подбородок, выжидающе взглянула на Кадринова.
Все студенты тоже переключились на главного врача.
Кадринов суетливо спрятал взгляд в бумаги, будто уже и не слушал нашу беседу.
– Надеюсь, что очень скоро, – ответил я, переведя взгляд на спросившую девушку. – Мне бы очень хотелось отыскать свою маму. Но если врачи считают, что я ещё не готов выйти, то… – Я взглянул на Кадринова. – …я буду со всей ответственностью продолжать курс назначенного мне лечения. Ведь нет ничего важнее психического здоровья.
Снова тишина. Тишина – обволакивающая сидящих жалостью и состраданием.
Эта девушка высказалась снова:
– Вы выглядите и говорите как самый здоровый человек на свете. Вам пора туда, к обычной жизни.
Я посмотрел ей в глаза и вслух поблагодарил.
Зал я покинул первым. Некоторое время ошивался неподалёку в коридоре. Вскоре появилась и группа студентов. Девушка в сиреневом платье шла последней. Я незаметно вышел из-за угла, схватил её за руку и прошмыгнул в кладовую, где уборщица хранила рабочие принадлежности.
– Прошу тебя, – быстро зашептал я девушке в полумраке, – узнай, кто владелец этого автомобильного номера. – И сунул ей в руку маленький клочок бумаги. – Меня скоро выпишут. Но пока я нахожусь здесь, я не могу ничего сделать. А мне позарез нужно знать, чей этот номер машины. Это чтобы я мог найти свою маму. Понимаешь? Ты поможешь?!
Девушка испуганно глядела то на меня, то на бумажку.
Ну, всё, сейчас заорёт…
– Я постараюсь, – тихо ответила она, убирая бумажку в сумочку. – Когда выйдешь отсюда, найди меня в Институте психологии. Четвёртый курс.
– А имя?
– Анжела. Полякова Анжела.
– Спасибо тебе, Анжела.
– Пока ещё не за что… Надеюсь, тебя и правда скоро выпишут. – Она блеснула в мрачной кладовой своими взволнованными глазами и вышла.
А я остался внутри. И пытался понять, что же сейчас, чёрт подери, произошло. Сильно тряслись руки. Ещё минуту назад я даже и предположить не мог, что действительно сделаю это.
Я доверился незнакомой девушке.
Девушке, которую вижу в первый раз. К тому же если бы кто-нибудь увидел, что я затащил её в кладовую, то меня точно наказали бы новой порцией таблеток – и отныне стали бы смотреть с предельным опасением.
Я сильно рисковал, совсем забыв обо всей своей недавней миротворческой деятельности в больнице. А ведь она всеми силами была направлена на создание образа человека здорового. А здоровые человеки студенток в кладовую не затаскивают.
И о чём всё это могло говорить?
Только о том, что я обязательно найду свою маму!
Я был в этом уверен на сто процентов. Полтора года в психиатрической больнице снабдили меня твёрдой решимостью. Назло Кадринову и его методам я специально каждый день практиковался со своими мыслями. Продолжал заниматься многослойным прогнозированием. И с ещё большим рвением держал в голове мысль о маме. Её призрачный и размытый образ.
Я уже не мог дождаться момента, когда выйду отсюда. Когда выйду и найду, наконец, владельца той машины. И он обязательно скажет, где моя мама!
Вылечился ли я от навязчивых мыслей после полутора лет в психиатрической больнице? Нет. Я остался прежним. Но теперь стал более уверенным в своих силах. Теперь я точно найду свою маму, знал я. Чего бы мне это ни стоило.
6
Через месяц, в конце октября, произошло радостное событие.
До того долгожданного дня я вёл себя как труженик. Регулярно помогал медсёстрам и даже уборщицам. Кадринов всё это, конечно же, видел. Да и многие из персонала стали сами ходатайствовать за меня.
Наконец произошёл монументальный разлом в коре мозга Кадринова. И он сдался. Написал заключение, в котором сообщалось, что теперь я здоров.
На последнем сеансе психотерапии меня спросили, чем я собираюсь заниматься, когда выйду отсюда. Я ответил, что первым делом найду себе работу. А после Нового года восстановлюсь в колледж.
Терапевт довольно кивал.
Я действительно планировал найти работу. Поскольку, когда разыщу маму, мне необходимо будет содержать себя самому. Чтобы не создавать ей лишних хлопот.
Но вот учёба стала бы меня отвлекать, создавать ненужные сложности. Поэтому на самом деле я решил отложить её до лучших времен. Ведь главное – это найти маму. А всё остальное – потом.
И вот я, несколько растерянный, вышел за пределы больницы и предстал пред ликом позднего октября. Впрочем, день стоял очень даже тёплый и солнечный.