Артемий Лукьяненко – Анкер (страница 2)

Присмотревшись, я увидела внизу плаката аккуратную надпись, выведенную красными печатными буквами: «Ваши Дни Сочтены».

И вдруг почувствовала неприятный холодок в районе шеи. К горлу вновь подступила тревога. Я боязливо огляделась и вскрикнула, не веря собственным глазам: сидящие в поезде оказались абсолютно голыми — от офисных клерков до бабульки с ребёнком! Мне полагалось бы испытать смущение, особенно при виде клерков. Но выглядело происходящее так жутко, что никакой неловкости не возникло, страх не оставил для неё места. Особенно учитывая, что все пассажиры смотрели на меня широко раскрытыми глазами — не моргая и не издавая при этом ни звука. Глаза их стали густо-белыми, без зрачков, и словно бы даже мерцали изнутри хищным светом.

В растерянности я торопливо провела рукой по бедру — я-то сама одета?

Да, под пальцами оказалась джинсовая ткань. Наверное, если бы я и сама оказалась голой, то принялась бы вопить не переставая.

Твидовый джентльмен и расклейщик были единственными, кто остался в одежде, и я невольно уставилась на них. Наверное, потому и уловила, как твидовый снял с руки перчатку и быстро взмахнул кистью.

Одна из лампочек на потолке мигнула и погасла. Следом за ней, одна за другой, потухли остальные. Нахлынула тьма, в которой потонули даже светящиеся глаза пассажиров. Что-то хлопнуло в конце вагона. По железным бокам поезда внезапно забарабанило — звуки быстро приблизились и вдруг затихли, — словно некто передвинулся по металлу снаружи.

Но ведь это невозможно!

На мгновение мне почудилось, что мимо меня тоже кто-то прошел, но я не смогла ни закричать, ни шелохнуться — таким лютым был сковавший меня холод. Пока я боролась с отказавшимся повиноваться телом, лампочки разом зажглись.

Никто на меня не смотрел, никого рядом со мной не было, никаких затруднений в движениях я не испытывала. Пассажиры по-прежнему смотрели прямо перед собой самым обычным, скучающим взглядом, притом на них были строгие офисные костюмы, модные футболки, пиджаки, платья, джинсы — словом, они были одеты.

Но кое-что изменилось. Я подавила готовый вырваться крик и отшатнулась к двери в кабину машиниста. Дверь в противоположном конце была открыта, остальные вагоны исчезли. Блестели убегающие во тьму ниточки рельсов, порывы ветра трепали волосы и платки по-прежнему невозмутимых бабушек. А еще пропал расклейщик! Неужели выпал, пока не было света и вагоны отцепились? Какой ужас!

— На помощь! — я забарабанила в дверь, но, вспомнив о навесной рации, нажала на зеленую кнопку и заорала: — Машинист, остановите поезд! Человек упал!

Немилосердный толчок прервал мои крики. Раздался жуткий скрип металла о металл — это тормозные колодки внезапно ударили по колесам. Состав (если наш первый вагон можно гордо называть «составом») начал стремительно сбрасывать скорость, и торможение было соответствующим: меня с силой вжало в дверь машиниста. Открытая дверь в конце вагона с грохотом захлопнулась, наклеенный на стекло плакат перекосился и сполз к самому полу.

Как ни странно, никто не упал, никто не навалился на меня — все стояли и сидели, вцепившись в поручни. Наконец, поезд остановился полностью, словно повинуясь моим словам, динамик на стене зашуршал, готовясь разразиться объявлением.

Держась за поручень, я переступала с ноги на ногу. Все держались удивительно спокойно, будто каждый день ездят в поездах, разваливающихся и останавливающихся посреди туннеля. Студентки опустили конспекты и смотрели на меня, словно бы с жадным интересом. Выглядели они уверенными в себе, и я невольно искала в них поддержку. Может спросить, не мерещилось ли им, что все вокруг лишились одежды? Я сделала несколько робких шагов в их сторону.

Под ногами чавкнуло.

Я опустила взгляд и увидела стремительно растекающуюся темно-красную лужу, лижущую подошвы новеньких туфель. Из-за небольшого уклона туннеля жидкость текла вниз по линолеуму, огибая фантики и редкий сор. Одни ручейки змеились между ногами бесстрастных пассажиров и утекали через просветы в дверях, другие преодолевали весь вагон и добирались до плаката.

— Какого черта! — я отступила от истекающей кровью кабины машиниста, судорожно стискивая сумку с учебниками. Люди как-то ловко разошлись в стороны, и я оказалась посреди вагона одна, — Это кровь?!

— Дамы и господа! — раздался весёлый голос под потолком, — По биологическим причинам поезд дальше не идет, — на последнем слове динамик захлюпал и разразился кровавым потоком: кровь струилась через решетку и ручейками стекала на линолеум.

— Твою мать! — я отпрянула, в ужасе смотря по сторонам. Плохо соображая, выхватила из кармана телефон, собираясь звонить в службу спасения, но пальцы дрожали, и я дважды нажала не туда. Стоило мне набрать первую правильную цифру, как джентльмен в твидовом костюме, неожиданно очутившийся у меня за спиной, ловко выхватил трубку и сухо заметил:

— Ябедничать нехорошо.

Играючи оттолкнув меня, когда я попыталась вернуть мобильник, он бросил телефон в открытую форточку. Экранчик блеснул в неровном свете ламп и утонул в чернильной темноте.

Дверь в кабину машиниста скрипнула и приоткрылась, и из нее вышел… расклейщик! За спиной белобрысого я увидела остатки разбитого вдребезги окна, а в кресле машиниста раскисла жуткая, лишь слегка напоминающая человека масса.

Насвистывая какой-то веселый мотив, расклейщик перекинул алого цвета валик через плечо и вразвалочку направился в мою сторону. Напуганная до чертиков, я судорожно вцепилась в твидового джентльмена и едва не повисла у него на рукаве. Теперь он казался мне самым вменяемым из всех, несмотря даже на выброшенный телефон.

— Пожалуйста, объясните, что происходит? — в голосе предательски прорезались слезы, — Почему мы остановились? Что здесь творится?

— Тихо! — шикнул на меня джентльмен, доставая из кармана что-то блестящее, в чём я с ужасом опознала наручники, — Терпеть не могу подростков, а уж как я ненавижу особенных подростков!

— О чем вы? — я кинулась к пассажирским дверям и попыталась их открыть, но зажимы держали крепко, — Откройте, слышите? Выпустите меня!

— Ишь, раскричалась, — ворчливо забормотала бабка, сидевшая в двух шагах, — Слезы в голос пустила, помощи ждет. Вот у нас помет никогда не показывает эмоций на глазах у старших, сами решают свои проблемы и потому быстро взрослеют.

Сидящие рядом с ней пассажиры разразились согласными кивками и поддакиванием. Апатию, царящую в вагоне при моем появлении, у всех как рукой сняло, настолько преобразились молчаливые клерки и сонные бабуси после аварийной остановки. Все пришло в движение: на меня нацелились указательные пальцы, посыпались бранные слова, глаза пассажиров загорелись ненавистью.

— Молчать! — джентльмен в твидовом костюме взмахнул тростью и ударил по руке старухи. Кость хрустнула, и старушка взвизгнула. Все мельтешащие руки тотчас вернулись в свои карманы.

— У вас нет полномочий разглагольствовать, — произнес расклейщик жестко, — вас позвали для массовки. Может, мне и вас покрасить?

— Спасибо, Ирис, — твидовый достал из кармана пальто наручники и подал их расклейщику. — Надень их, и пошли скорее. Скучное местечко, никогда его не любил.

Белобрысый парень поклонился:

— Слушаюсь.

Глава 1, часть 2

Я, похоже, все это время пятилась, потому что уперлась в противоположную стенку вагона и ощутила под ладонями холодный глянец плаката. Кроме твидового джентльмена и расклейщика все смотрели на меня с плохо скрываемой злобой. Выронив школьную сумку, которую стискивала все это время, я задёргала замок, надеясь выпрыгнуть. Но дверь не поддавалась, я только измазалась в остатках клея.

— Тебе не скрыться, — расклейщик резко выгнул мне руки за спину и надел на них наручники.

Поверить не могу, самые настоящие наручники! Что я им сделала?

— Но даже услышь тебя кто-нибудь, приди на помощь и вырви из наших рук — что дальше? К маме побежишь? Соседние станции под наблюдением, далеко не уйдёшь.

Голос у белобрысого был спокойным, убедительным и даже вразумляющим, словно у терпеливого преподавателя. Почему-то это меня завело, я стала дёргаться, пытаясь вырваться из его рук.

Твидовый раздраженно вздохнул и нетерпеливо бросил:

— Усыпи ее, а то при нырке брыкаться будет.

— Усыпить? — расклейщик нахмурился, — Но я не взял раствор!

— Идиот, — твидовый прикрыл руками глаза, — Тогда просто выруби ее, не убивая.

— Это какая-то ошибка! — прошептала я в ужасе, — Зачем я вам?

— Лучше расслабься, анкер, — расклейщик осклабился, занося руку для удара. — Мне надо ударить очень аккуратно, понимаешь?

— Не надо! — в моем голосе зазвенело отчаяние, — Вас… вас по-посадят!

Белобрысый зашелся хохотом. Твидовый ничего не ответил, лишь отвернулся, будто смотреть ему наскучило. Я же рухнула на колени, уже не отдавая себе отчета в происходящем, отчаянно желая потерять сознание и не видеть весь этот кошмар.

И в этот миг в дверь вагона настойчиво постучали.

Взгляды пассажиров обратились на звук, даже расклейщик замер, не довершив удара, и с возмущенным видом зыркнул на закрытые двери. Ворчливая бабка, собравшаяся было что-то буркнуть, под гневным взглядом твидового обмякла и продолжила баюкать свою покалеченную руку.

— Что еще? — прошипел расклейщик, — У меня крайне деликатная задача не убить девчонку, нельзя ли не мешать?