Артем Веселый – Россия, кровью умытая (страница 96)
Дальше было так.
Недолгое время обучали молодых солдат ружейным приемам и рассыпному строю, потом выдали полный комплект обмундировки. Слух прошел, не нынче завтра отправка.
– Под козыря.
– Не зевай, ребята, на фронт угонят, оттуда не вырваться.
– Не миновать в разбег пуститься.
– Само собой.
Пожгли подоконники, выдрали рамы и фанеру. Печки порушили, по кирпичу раздергали. К чему и печки, ежели тут жить не думано? Обмундировку кто в мешки потискал, кто на себя напялил. Сгребли караульного, забили ему рот обмоченной онучкой, проволокой зацепили за нежное место и подвесили в предбаннике на перекладину – не могли выломать и сжечь ту перекладину, здорова была.
И в ночь
буйными ватагами
потекли до родных мест.
В бане осталось с сотню или поболе того «идолов». В городе они были первый раз, бежать убоялись, не знали дорог. Их допрашивали, щупали, нюхали, расстреляли двоих, – членам наскоро сорганизованной комиссии по борьбе с дезертирством они показались способными на любую крамолу, – остальные были отправлены в распоряжение губвоенкомата.
Вскоре разбежался караульный батальон. За ним сорвались две отдельные роты, обучаемые Гильдой. Недели через две от гарнизона осталось: комендантская команда, боевая дружина коммунистов и Чуркин со своим комиссариатом.
Из города на все стороны поскакали отряды по борьбе с дезертирством, тревожно загудели телеграфные провода, полились слезливые воззвания, подкрепляемые громовыми приказами:
Следом была проведена партийная и профессиональная мобилизация. Негустыми кучками в военный комиссариат шли записываться ткачи, которых можно было узнать по ситцевым пропыленным лицам и сутуловатости; подбадривая себя громким разговором и смехом, прямо с работы, прокопченные и перемазанные олеонафтом и маслом, шли рабочие депо; слободка дала революционную молодежь и сорвиголов, разных Яшек-кудряшей, Гришек-атаманчиков, которым некуда было девать свою силу и громкая слава о поножовщине которых передавалась из рода в род, из курмыша в курмыш. Призываться с чапанами и вообще быть вместе с ними сорвиголовы считали позором, но со слободскими коммунистами, среди которых было немало отчаюг, они готовы были идти хоть куда и драться с казаками, с офицерами не хуже, чем дрались в слободке на вечерках из-за девок или так, ради смеха.
У приемочных столов шумели очереди.
– Яшка, здорово.
– А-а… Ты тоже воевать, а говорили, тебя баба ухватом запорола…
– Оторвись ты, юрлова шайка.
– Ну-ну, жарнём, за нами дело не станет.
– Удалой долго не думает, сел да и заплакал.
– Хо-хо-хо…
– Подходи, товарищи, налетай, не задерживай!
– Фамилье?
– Пиши, Гаврил Овчинкин.
– Член партии?
– Обязательно.
– Какой ячейки?
– Первая мукомольная.
– Распишись.
– Неграмотен… И пальцев недохваток, на германской растерял, вона.
– Куда же ты без пальцев пойдешь?
– Я не на пальцах хожу, а на ногах… В крайности, пиши в обоз, кашу варить, и то человек нужен.
– Правильно, Гаврюшка, – зашумел заметно подвыпивший низенький и толстый, похожий на мешок муки, крюшник Ведерников, – все до одного пойдем, все помирать будем!.. Душа вон!.. Не поддадимся!.. Никогда сроду не поддадимся!..
Провожали отряд в солнечный воскресный день с музыкой, песнями, речами и клятвами, а проводив, сразу забыли о нем. Жены с детями подолгу и часто без толку толкались в приемных, глотая невеселые сиротские слезы… Город снова и снова впрягался в работу, как немудрящая, но старательная лошаденка в тяжелый воз.
Сегодня
ОТКРЫТИЕ НАРОДНОГО ТЕАТРА
Спектакль в пользу русских военнопленных
НЕБЫВАЛАЯ ПРОГРАММА
I. В погоне за свободой
Трагедия в двух действиях
Соч. Ефима Гречихина
II. Восточные танцы
Исполнит любимица публики
Л.М. Дарьялова-Заволжская
III. Фокусы и акробатика, угадывание
чужих мыслей и предсказывание будущего
Вакуленко-Стодольский
IV. Дивертисмент и усиленный оркестр
V. Бал до зари
Директор-распорядитель и главрежиссер
Е.С. Гречихин
Неловкая история вышла с военнопленными.
Прибыли они двумя эшелонами и остановились, не разгружаясь. Прислали в исполком делегатов: люди голодают, болеют, мерзнут, нужны подводы, одежда, врач. Военнопленные – уроженцы Клюквинского и соседних недалеких уездов – народ битый, тертый, все Европы сквозь прошли. На чужой стороне научились орудовать с машинами, вкусили всяческих наук, и теперь для своей страны они являлись настоящим кладом. Прежде чем пустить в деревню, было решено обработать их.
Павел нагрузил санки литературой и – на вокзал.
Помещение крохотное, митинговать пришлось на запасных путях, на юру. В плеске шинельных лохмотьев, в толпе замученных и смертельно усталых людей Павел говорил недолго – ветер леденил зубы, захватывал дыхание. Спрыгнув с тюка литературы, он сорвал рогожку и подал пачку листовок опаленному морозом солдату:
– Ну-ка, землячок, раздай.
– Не нукай, товарищ, еще не запряг, – смущенно улыбнулся солдат и, не взяв листовок, отвел руки за спину.
Другой из-за его плеча визгливо закричал:
– Зачем нам ваши прокламации?.. Хлеба неделю не видим, это да-а-а…
Застонали, закачались промерзшие голоса:
– Голы, босы…
– Страдали…
– Эх, товарищи… Пять годиков, как пять деньков, понимать надо, чувствовать…
– С самой границы митингами кормите… На станциях кипятку – и того нету…