Артем Веселый – Россия, кровью умытая (страница 91)
На каланче старый солдат Онуфрий бодро отбивал часы.
На углу широкое грязное окно продовольственной лавки было сплошь уклеено объявлениями, словно сентябрь багряным и седым листом. Хвост очереди загибался в переулок, бабы ругались:
– Ирод, бумажек-то сколько налепил… Подумаешь, невесть что…
– Н-да, бумажек много, а получать нечего. Насчет селедок-то будто старая записка болтается?
– Свободна вещь. Может, и мерзнем зря?
Заведующий лавкой стекольщик Кашин старые объявления не срывал, а новые все подклеивал, а бабы плутали в них. Более смекалистые ребятишки могли безошибочно сказать, какой записке неделя, какой – две:
– Фефелы, примечай, побелели чернила, значит, старая… Нечего тут и стоять, носами шмыгать…
Ефим почитал безграмотные каракули, залепившие окно, порадовался на игравшего с собакой мальчишку: пестрая дворняжка с разбегу стремительно опрокидывала мальчишку в сугроб, рвала на нем лохмотья, кружилась над ним, как ошалелая, потом отбегала, наслаждаясь созерцанием своей победы, зарывалась мордой в снег и, отфыркиваясь, заливалась собачьим смехом.
Около исполкома – сборище.
Преподаватель пластических танцев мсье Леон и племянница заводчика Лидочка Шерстнева работали в счет трудповинности. Француз по шинели подпоясан веревкой, на ногах вместо лаковых башмаков опорки; от прежней роскоши у него остались одни пышные усы, даже в такой неподходящей обстановке сохранившие довольно привлекательный вид. Торопливо взмахивая пешней, скалывал лед с тротуара. Лидочка, обнимая метлу рукавами – замерзли ручки, – гнала ледяные крошки на дорогу. Не по росту длинное, с чужого плеча пальто путало ее шаг. Работающих широким полукругом обступали деревенские мужики, похожие друг на друга, как пеньки. Подходили все новые и новые – в тулупах, с кнутами – подводчики.
– Глянь-ка, Ванька.
– Что тут за ярманка?
– Э-э-э…
– Во деляги.
– Буржуи, стало быть?
– Они, старик, они самы.
– Кхе, вроде на смех?
– Какой тут смех, слезам подобно.
– Чудно…
– И я баю, чудно дядино гумно – семь лет хлеба нет, а свиньи роются.
– Бабам и тем спуску не дают.
– Под один запал.
– Кака бела да аккуратна…
– Пава… Дочка Шерстнева, слышь.
– Ну?
– Вот те крест.
– Ермолай, гляди, девка-то чего выделывает!
Подводчиков распирало от смеху. Хлопали большущими, как коровьи ошметки, рукавицами, толкались, тузили друг друга по бокам – грелись.
По дороге за возами бежали, дымились морозом ломовики. Которые смеялись, которые ругались непристально:
– Тетенька, ягодка, метлу-то не за тот конец держишь…
– Задррррррогла, моя раскррррасавица…
– Легче, барин, легче, погана кишка лопнет!
– Го-го-го-го-го…
Из-за угла вывернулся длинный обоз говенных бочек. Передовым ехал барышник Люлин Илья Федорович – пророчья борода, первеющий барышник по всему уезду, скот гуртами скупал, – шапку на нос насунул, не глядит, не мил ему белый свет. За ним, крепко вбивая шаг, шел кривой околоточный Дударев – гроза всех клюквинских шинкарей и запивох, – ковырял мужиков, как заржавленным гвоздем, мутным глазом. Помахивая мочальным кнутом и кротко улыбаясь, восседал на своей бочке протодьякон отец Дивногорский – еще до революции за толстовское вольнодумство был он отлучен от церкви и из города губернского прислан на жительство в Клюквин.
Ободранные, зачумленные лошаденки еле мотались в оглоблях. С лаем, свистом и криками обоз провожали слободские собаки и мальчишки, готовые от усердия через пупок вывернуться:
– Дяденька, не макай куском в бочку, комиссару скажу!..
– Дядюшка, плюнь кобыле под хвост!
Мужики кнутами отогнали собак и мальчишек. В темных обветренных лицах тихим смехом искрились глаза.
– Штука…
– Вот ты и думай… Не одних нас большевики встречь шерсти гладят.
– В серой-то шапке, никак, зятек Поваляева будет?
– Похоже.
– Лабаз какой, дом под железом, жить бы да радоваться…
– Не говори, сват.
– А-яй… Грязную бочку… И выдумают же, черти, а-ха-ха…
– Конфуз-то, чаю, уши вянут.
– Конфузно в чужой карман залезть.
– О-хо-хо…
– Без милости.
– Штука с мохорком…
– Савоська, не пора ли лошадей поить?
Ефим помнил Лидочку еще с гимназии, когда-то увлекался ею, в любительском кружке оба ходили в заглавных ролях. Годов пять уже не видел ее, но сейчас узнал с первого взгляда. Нерешительно подошел, приподнял шапку. Она не знала, куда деть метлу, поправила выбившуюся из-под платка каштановую прядь. Дрогнули ее посиневшие губы.
– Ефим… Ефим… Товарищ… не знаю, как вас…
– Все равно, – бледно усмехнулся он, – здравствуйте.
– Ефим Савватеич, дорогой… Это же такой ужас… Я ни в чем не виновата… Я согласна на все, буду служить, трудиться… Пожалейте меня, я вас умоляю.
– Я бы от всей души, но… вы понимаете?
Мужики подошли вплотную, бесцеремонно слушая разговор. Смущенный Ефим улыбался, вертел в руках шапку…
– Я бы с радостью…
– Умоляю… У вас столько товарищей… Вы и сами, кажется, коммунистом стали…
– Да, да…
– Нельзя ли как-нибудь?
– Постараюсь… Честное благородное слово… Пока до свидания.
– Всего доброго. – Лидочка растерянно и умоляюще улыбнулась. – Шапку наденьте, Ефим Савватеич, простудитесь…
Пришел пропадавший на целый час конвоир и, подмигнув подводчикам, скомандовал во всю глотку:
– Смирна, по фронту равняйсь! Шабаш, вшивая команда, отдыху вам десять минут с половиной.