Артем Веселый – Россия, кровью умытая (страница 86)
– Какое… Так и так, ось в колесе, кругом пять в пять, ожидаем с часу на час, уховертки – ключи – в свою кузницу заказали.
Отлегло, отвалила смертная тошнота от сердца, повеселел Илько и огляделся: камера сутула, стара.
Ленивее волов выматывались мутные дни. Гулкие ночи уползали торопливо, оставляя за собой крики, плач, шелуху шороха. В камере смертников не было ни нар, ни стола, одни стены. По щиколки вода. Здоровые стояли по многу дней. Слабые сидели и лежали в воде.
Каждую ночь выдергивали смертников.
– Макаренко?
– Есть.
– Сидоров Иван?
– Тута.
– Калюгин?
– Я.
– Касапенко?
Молчанье.
– Петро Касапенко?
Из угла торопливо:
– Туточки он… От тифу помер, вонять начинает…
– Собирайсь!
Какие там сборы? Табачок, спички оставят – зачем добру пропадать? Потухающим глазом цапались за голые стены и, распрощавшись с товарищами, уходили в ночь.
Бандит Петька Колдун дожидался смерти беспокойно. Нанюхавшись марафету и наводя на всех уныние, он метался по камере, царапая когтями грязную грудь – рубашку проиграл, – на груди у него татуировка: «Боже, храни моряка».
А товарищ Сергей до последнего часа огрызком карандаша царапал воззвания «к рабочим, солдатам и крестьянам» и каждое утро передавал их туда, на волю.
Белые и чуяли недоброе, да кончика не могли найти.
Черныш наружную охрану удвоил. В тюрьме сам деловых тряс: кончика искал. На допрос – на ногах, с допроса – на карачках: «Как да что, да какие твои мнения? Здорово живешь, сукин сын… Цоп, бяк, брык, ах, ах…»
После допроса прочухался Илько в чужой камере: высокое окно, дикий камень прет. На койке, из-под груды тряпья, рыжий затылок.
– Фенька… Фенька.
Стонать перестала.
Приподнялась.
Спрыгнула и упала на Илько, прикрыла его собой, как клушка цыпленка.
– Ты, Илько?
– Я.
– Ну вот, опять вместе.
– Давно сгорела?
– Ерунда… А ты откуда? Из заводиловки? Ну как?
– Без звука, – прошептал он и улыбнулся.
– Молодец, – поймала и крепко встряхнула его руку. – Знаешь, нонче ночью налет?
– Знаю.
– Тсс…
Только сейчас он заметил, что за ухом потемнели рыжие волосы, спеклись в лепешку, и щека Фенькина была чем-то проткнута.
Стукнул засов.
Ленивая дверь ржаво зевнула.
Кровяной глаз фонаря уткнулся в двоих.
Фенька перешла на койку.
Стражники стучали прикладами, переступали с ноги на ногу, покашливая в кулак.
Офицер такой красивый:
– Встать!
Двое подняли Илько, встряхнули, приставили к стенке. Вялый офицер носовым платком чистит рукав, говорит устало:
– Козни зеленцов, налет на тюрьму, состав комитета, все это чепуха, вздор, все известно, меры приняты, крамола будет вырвана с корнем… И даже про них – Илько с Фенькой – он все знает. Конечно, молодость, любовь…
Но это он говорит уже не по службе, а от чистого сердца. Требует от Илько пустяков: кое-кого назвать и пару-другую адресов.
Молчанье.
Бьется луна в оконном переплете.
Офицер простуженно кашляет:
– Предупреждаю, молодой человек, за неисполнение законных требований я отдам вашу девицу взводу моих солдат.
Илько молчит.
– Ну?.. Я надеюсь, вы будете благоразумны?..
Илько отхаркивает кровь и молча перебирает разбитыми губами. В нижнем этаже фальшивомонетчики горланили:
Фенька сказала глухо, ровно издалека:
– Илько, не смей.
– Вот как! – прорвало офицерскую вежливость, и ругательства хлынули из него.
Стены повалились на Илько. Ведро ледяной воды ему на голову. Опять подняли, прислонили к стенке.
– Ну? – крикнул офицер.
Илько шагнул вперед.
Звонкий голос толкнул его в грудь:
– Не смей!
– Прекрасно, – повернулся офицер к солдатам и скомандовал: – Сыромятников, начинай!
Сыромятников передал ружье товарищу и схватил Феньку за волосы, отгибая голову назад.