Артем Сластин – Мастер Рун. Книга 9 (страница 21)

Я моргнул.

— В идеальном?

— Ни одного узла. Ни одного сужения. Даже ни единого перекоса или рубца. За сто шестьдесят лет я осмотрел тысячи духовных зверей, и ни у одного, я не видел настолько чистых каналов. Даже у тех, кого выращивали с рождения в сектах, с лучшими кормами и контролируемым потоком этера, всё равно находился хоть один дефект, или шероховатость. Это нормально, это природа, идеальных каналов не существует. А у твоего зверя они есть.

Юнь посмотрел на меня, и в его глазах не было одобрения, скорее, подозрение.

— Чем ты его кормишь?

— Молоком и мясом, да он всё жрёт что даю, я особе не слежу. Ядрами мелких зверей, когда на охоте. — ответил я, и это было правдой, просто не всей. — Людьми не кормлю, если что.

— Он нас и жрать не будет, побрезгует, — ответил Юнь тоном, каким повторяют очевидную глупость, чтобы говорящий сам её услышал. — неожиданно. Но это Байшоу, с ними сложно, я второй раз сталкиваюсь.

— Так и что в итоге? — Спросил я. — Он не будет расти? Меня в принципе устраивает, если не будет, так с ним удобнее, за шкирку и под рубаху.

— Он не растёт физически, потому что вся энергия уходит внутрь. Его этерное тело уплотняется, каналы расширяются и укрепляются, мышечные волокна насыщаются этером на клеточном уровне. То есть он растёт, просто не так, как ты ожидаешь. Когда внутреннее развитие дойдёт до определённого порога, физический рост начнётся, и начнётся быстро. Но это не ответ на мой вопрос. — Юнь чуть наклонился вперёд. — Чем ты его кормишь на самом деле?

Я помолчал. Потом решил, что врать человеку, который за час узнал о моём щенке больше, чем я за пять месяцев, глупо и непродуктивно.

— Так и кормлю, даже более того, последнее время чисто молоко и мясо. — сказал я.

— А слабое свечение на загривке, откуда? Я принял за остаточный фон от диагностики, но это мост, связующий контур. Этер идёт от щенка к тебе и обратно?

— Да. — признался я, это было очевидно. — Аль Тарак рассказал про несколько способов приручения, так он это назвал. Ну и я попробовал. И теперь он постоянно получает мой этер через небольшой соединяющий нас поток. Вот.

Юнь открыл рот, закрыл его, снова открыл. Потом встал и подошёл к Бабаю, наклонившись так близко, что его нос почти касался загривка щенка. Долго всматривался. И я заметил момент, когда он увидел, потому что старик выпрямился с движением, которое было слишком резким для его возраста, и посмотрел на меня с выражением, которое я не мог однозначно прочитать.

— Вот оно что, — сказал Юнь.

Задумался, немного покачиваясь и закатив глаза. Странные они все эти приручители и ловцы зверей, с придурью какой-то.

— Как? — вопрос был жёстким, требовательным, и за ним стояло не просто любопытство, а что-то большее, какая-то тревога, что ли. — Контрактные печати, привязки подчинения, симбиотические контуры четырёх разных школ, я видел всё. Такого метода привязки я не видел ни разу. Ты понимаешь, что ты сделал?

— Связал себя с духовным зверем? — предположил я, хотя по тону мастера было понятно, что ответ неправильный.

— Ты стал для него живым ядром, — сказал Юнь, и от этих слов мне стало немного не по себе, хотя суть я в целом понимал. — Постоянным источником чистого этера. Зверь, питающийся кристаллическими ядрами, получает этер порциями, с примесями, и его каналы формируются соответственно, грубо. Зверь, питающийся живым этером от практика через постоянный мост, получает идеально ровный поток, и его каналы растут как… — Юнь пощёлкал пальцами, подбирая сравнение. — Как дерево, которое всю жизнь поливали чистой горной водой и ему ни разу не была знакома засуха, зной или снег.

— Это хорошо? — спросил я, понимая, что вопрос глупый.

— Хорошо ли это. — Он помолчал. — Ты знаешь, что такое байшоу?

— Ледяной хищник, — ответил я, вспоминая то немногое, что рассказывал Аль Тарак. — Северная порода, редкая, трудно приручается.

— Трудно приручается, — повторил Юнь, и в его голосе мелькнуло что-то, похожее на горечь. — Вот уж дела, что я говорю. Байшоу не приручаются вообще. Ни одна из известных контрактных печатей не держит их дольше года, после чего зверь либо рвёт связь и уходит, а то и убивает хозяина, в зависимости от настроения. За последние двести лет документально зафиксировано одиннадцать попыток создать постоянную связь с байшоу. Две оказались удачными, остальные закончились смертями.

Я машинально прижал Бабая крепче. Щенок, почувствовав через связь мою тревогу, поднял голову и ткнулся носом мне в подбородок, отправив мягкое тёплое тут-я-всё-хорошо.

— Взрослый байшоу, — продолжал Юнь, и говорил он теперь тише, как говорят о вещах, которые требуют уважения, — вырастает до размеров, втрое превышающих крупнейших ездовых быков.

— Я видел его мать. И прекрасно представляю, во что может вырасти этот пухляш.

— Я не уверен, что твой канал его удержит надолго. Особенно когда он начнет расти и выяснять границы дозволенного. Эти звери по нашей классификации, человеческой, по сути, пропускают ступень Закалки и начинают взрослеть с ступени каналов, и дальше, пока жизнь его не прервется. Он тебя слушается? Пока скорее всего да. И судя по его виду, он весьма доволен.

Бабай в этот момент лежал у меня на коленях кверху пузом, подставляя живот, и через связь шло ленивое, умиротворённое чешут-за-ухом-ещё-хочу-вот-тут-да-вот-так. Его задняя лапа подёргивалась от удовольствия.

Я посмотрел на это мохнатое пузо, на эти маленькие лапы с мягкими подушечками, на закрытые от блаженства глаза, и попытался совместить в голове образ щенка, который ворует еду с подноса и икает от переедания, с образом существа, способного уничтожить армию.

Не совмещалось. Категорически.

— Ну он хоть в хозяйстве полезный будет? — спросил я, пытаясь разрядить гнетущее впечатление от услышанного, потому что если сейчас начать об этом серьёзно думать, то можно и до вечера не встать с табуретки. — В тележку запрячь или, я не знаю, мешки таскать.

Юнь посмотрел на меня.

Долго.

С таким выражением, с каким смотрят на человека, который держит в руках императорскую печать и спрашивает, можно ли ею забивать гвозди.

— Мастер Тун Мин, — сказал Юнь, и голос его стал очень ровным, что, как я уже начинал понимать, у него означало крайнюю степень эмоции. — У тебя на руках сидит существо, пять особей вида которого уничтожили трёхтысячную армию практиков и произошло это чуть более тысячи лет назад. Существо, которое практически не поддаётся дрессировке никакими известными методами. Которое, по всем законам и всему опыту, должно было давно порвать связь с тобой и уйти в горы. А оно лежит у тебя на коленях, мурчит и просит чесать за ухом. И ты спрашиваешь, можно ли его запрячь в тележку.

— Это был юмор, — сказал я. — Да и куда он пойдет, у него челка на глаза налезает и лапки.

— Плохой юмор, — отрезал Юнь.

— Да, мне порой говорят.

— Слушай внимательно, — сказал мастер, и тон сменился с допросного на деловой. — Твоему зверю ничего не угрожает. Он здоров, он развивается, и развивается правильно. То, что ты сделал случайно или, кто тебя знает, намеренно, создав эту связь, оказалось лучшим из возможных вариантов для байшоу. Его тело сейчас строит фундамент, и фундамент получается крепкий. Когда физический рост начнётся, а начнётся он внезапно, в течение нескольких недель он вырастет до размеров крупной собаки, потом до размеров телёнка, потом остановится и снова будет уплотняться. Лет через пять-семь, если всё пойдёт хорошо, он будет взрослым.

— Пять-семь лет, — повторил я. — Значит, пока он будет вот таким?

— Может быстрее. — Юнь пожал плечами. — Зависит от качества этера и интенсивности тренировок. И вот тут я хочу, чтобы ты понял одну вещь чётко и безоговорочно. Твоя связь с ним, этот мост, он держится не на рунах. Руны, это каркас, но содержание, это доверие. Зверь получает твой этер, а ты получаешь его. Вы сонастроены. Байшоу, которые рвали контрактные печати через год, делали это не потому, что печати были слабыми. А потому, что между зверем и практиком не было ничего, кроме печати. Ты понимаешь?

Я кивнул. И понял, почему связь с Бабаем работает. Не потому, что я гениальный рунмастер, хотя и это тоже, а потому что щенок был со мной с первых дней, я вытащил его из гнезда, кормил, согревал, таскал за пазухой через, делился этером и едой как с равным. Всё это время между нами формировалось такое партнёрство, ведь Бабай не был моим рабочим зверем, он был, ну, мохнатым мелким, который ворует мясо с подноса и икает и с которым хорошо.

Юнь, видимо, прочитал что-то в моём лице, потому что его выражение чуть смягчилось.

— Хороший зверь, — сказал он неожиданно тихо. — Береги его. Дальше меня информация о звере не уйдёт, но постарайся поменьше показывать его на людях, пока он такой маленький.

— Берегу, — ответил я. — Он себя тоже бережёт, еды на двоих съедает, чтобы точно хватило.

Больше он мне ничего не сказал, хотя я думал, что предложит показать, как я это сделал, мост между человеком и зверем. Но нет, видимо, счел что для него это не имеет смысла.

За приём мастер взял тридцать серебряных. Я заплатил без возражений, потому что информация, которую я получил, стоила в десятки раз больше, и мы оба это понимали.

На выходе Юнь остановил меня за плечо.