Артем Шейнин – Мне повезло вернуться (страница 20)

И это последнее, что можно еще назвать осознанной мыслью. Все последующее — вспышки памяти, обрывки ощущений, звуков, событий.

Где-то очень близко, справа и сзади, кажется, прямо у меня за спиной, раздается мощный взрыв. Я падаю, чувствую, что меня чем-то бьет, как ни странно, в лицо… Потом секундная темнота — и почти одновременно жуткая стрельба со всех сторон. И какой-то даже не крик — истошный вопль. Ничего не понимаю, что со мной и что происходит вокруг. Краем глаза вижу лежащего неподалеку слева «зеленого», куда-то палящего из своего «АКМа».

«Надо тоже стрелять», — успеваю подумать я и уже стаскиваю с шеи ремень автомата. Но тут каким-то сторонним слухом улавливаю, что стрельба идет только с нашей стороны, по нам не стреляют. Видимо, в ту же секунду доходит это и до «зеленого».

В наступившей резко тишине еще более отчетливо и нестерпимо звучит, бьется в холодном воздухе этот то ли крик, визг, то ли вой. Не знаю, как назвать этот звук, но он нечеловеческий. Никогда — ни до, ни после — не слышал я такого.

Я встаю, инстинктивно разворачиваюсь на этот крик и вижу, что на земле лежит какое-то землисто-серое существо, производя совершенно неестественные движения. Фокусируюсь еще немного и понимаю, что движения эти — дрыгающийся обрубок ноги и болтающиеся кровавые ошметки выше того места, где должно быть колено. На все это уходят секунды. За эти секунды к лежащему уже подбегают Плотников с кем-то еще, а я понимаю, что лежащий на земле — это Гена Гришин.

На бегу взводный спрашивает, что за кровь у меня на лице, хотя я ничего не чувствую. Убедившись, что мне всего лишь посекло лицо мелкими камешками, он забывает про меня и бросается к Гришину. Лихорадочно пытается перевязать его, остановить кровь, наложить жгут. Ему срочно нужно что-то, чтобы перетянуть ногу.

— Шейнин, тренчик есть? — кричит он мне.

Я, и без того одуревший, тупо не понимаю, зачем ему тренчик — узкий брезентовый ремешок для поддержки штанов х/б. У взводного нет времени на объяснения, он просто поднимает мой «броник», бушлат и х/б, расстегивает тренчик и выдергивает его. Теперь ему нужно что-то, чтобы затянуть, — на это годится шомпол моего «АКМа».

Все это время Гришин неистово бьется, пытается приподняться и посмотреть на свою ногу; Плотников удерживает его, но тщетно. Гена кричит не переставая. В голове ужасный звон, тошнит, но все это отходит на второй план, когда до меня будто сквозь вату в ушах и шум в голове доходит, что он кричит:

— Убейте меня, убейте!

От неожиданного просветления в мозгу мне совсем не легче — от этого крика и от этих слов можно просто свихнуться.

Под Гену подкладывают плащ-палатку, она тут же густо намокает кровью. При этом Плотников уже вроде бы перетянул ногу в месте отрыва. Больше разобрать ничего не возможно, нижняя часть Гришина вся в крови. Его начинают переворачивать, и тут Плотников растерянно и безнадежно выругивается…

Переворачивая Гришина на плащ-палатку, они обнаруживают, что и вся правая сторона уцелевшей ноги Гришина разорвана. Именно оттуда кровь текла на плащ-палатку все время, пока Плотников перетягивал культю. Он не видел ее источник, не обращал внимания, думая, что главная проблема — оторванная нога, а тем временем Гена истекал кровью. Никто из нас не знает в этот момент, что, уходя в горы, Гришин зачем-то (он вряд ли и сам бы объяснил, зачем) положил в карман х/б гранату от подствольного гранатомета, которые обычно переносят в специальном портпледе. В конечном счете этот необъяснимый поступок стоил ему жизни наряду со стечением нескольких других обстоятельств.

Услышав голоса своих с вершины, он резко пошел вправо, напрямки. Как раз через те кустики, которые секунду назад миновал я, не поддавшись первому импульсу срезать через них путь наверх. Собственно, «пошел» — это не совсем правильно; он сделал лишь один шаг в сторону. И это был тот шаг, который, как часто бывает на войне, определяет всю судьбу. Гена наступил прямо на предусмотрительно закопанную «духами» в кустах мину. Мина эта была на самом деле банкой из-под нашего же сухпая, которую «духи» забили пластидом и воткнули внутрь взрыватель с растяжкой. Мина взорвалась, Гене оторвало ногу, а в кармане сдетонировала «ВОГ», разворотив ему весь бок.

Но ничего этого Плотников не знает. У него нет времени останавливать кровь во втором участке поражения, и он не представляет, что тот может быть таким серьезным. Взводный думает, что сейчас главное — быстрее отправить Гришина в госпиталь. «Вертушки» уже вызваны. Он с бойцами первого взвода подхватывает плащ-палатку с затихшим уже под воздействием вколотого промедола Гришиным, и они тащат ее на какой-то соседний холм, где должна сесть «восьмерка» — там уже распускаются оранжевые дымы…

Только вернувшись с операции, мы узнаем, что Гену не довезли до госпиталя — потеря крови была слишком большой, жгут оказался бесполезным…

Потом я много раз убеждался, как много может значить один шаг, одна секунда, одно инстинктивное движение. Но в тот день это было впервые — Гена наступил туда, куда собирался ступить я. Наступил спустя секунды после меня. А ведь это могла быть МОЯ мина…

Впрочем, эти мысли придут потом, намного позже — даже, наверное, не в Афгане. Там я вряд ли успевал задумываться, хотя судьба преподнесет мне еще много таких поводов. Причем, к сожалению, очень скоро.

И вот после горячечной суеты наступает неожиданно резкая тишина. Все это время я стою неподвижно, и никто не обращает на меня внимания. Пытаюсь сделать шаг, ноги слушаются плохо. Тут я уже начинаю чувствовать и то, как ноет в нескольких местах лицо — на ощупь кажется, что оно все покрылось волдырями. Но я по инерции продолжаю брести вперед — на холме еще царит некоторое замешательство, усиливаемое подавленностью от случившегося.

«Зеленые» поднимаются и уходят вперед, мы же пока остаемся. Наши уселись, кто где стоял, и используют возникшую паузу для неожиданного отдыха.

Я добредаю до вершины холма и обнаруживаю там какое-то углубление, перекрытое подобием досок, — что-то типа лаза в блиндаж. В своем сомнамбулическом состоянии зачем-то прусь к нему и уже собираюсь туда спуститься. В последний момент меня окликает Мордвин:

— Пингвин, чего ты шаришься, не лазь тут. Саперы пусть все осмотрят.

Я послушно сажусь на самом краю ямы. Вскоре подходят саперы, прощупывают дно углубления и выковыривают оттуда еще две самопальные противопехотки…[9]

За последние полчаса судьба уберегает меня второй раз. На сей раз, к счастью, не такой дорогой ценой, как с Гришиным. Мордвина мой ангел-хранитель оставил целым.

Когда начинаем движение и проходим метров пятнадцать, кто-то замечает в стороне от тропы непонятный предмет. При ближайшем рассмотрении это оказывается полураспоротый сапог с остатками ноги выше колена. Все, что осталось от Гены Гришина…

Поднявший жуткую находку застывает в сомнении, что делать — нести бессмысленно, бросить не поднимается рука… Из оцепенения его выводит голос ротного: «Какого хера опять встали, вперед, вторая рота!»

В голове опять загудело. Чмырь обработал мне раны, часть замазал йодом, и теперь моя забинтованная голова уже не выглядит столь по-дурацки. Потом мы долго плутаем и, как я понял по радиообмену взводного, упорно карабкаемся на какую-то гору, которую нам нужно было бы обойти понизу. Все сливается в один сплошной ритм движения: гул в голове, ноющее лицо, тяжесть РД, продолжающие натирать ноги портянки.

Следующие несколько дней помню очень смутно, как один бесконечный день, в котором вспышками выделяются какие-то события. Вся эта операция, «первый Алихейль», разделилась на ДО и ПОСЛЕ Гришина.

Уже потом, дома, когда снова и снова в моих снах Гена будет нечеловеческим голосом кричать: «Убейте, убейте меня!» — я пойму, что на ДО и ПОСЛЕ Гришина разделилась в тот день, в декабре 84-го, вся моя жизнь.

Замполит

(9 декабря 1984 года, Нарай — Алихейль)

После подрыва Гришина мы застряли где-то на час. Судя по тому, как попер вперед наш ротный Рекс, командование не особо взволновала причина нашей задержки — им важно было выполнение задачи.

После этого вынужденного привала нас опять поднимают.

«Приготовиться к движению, рота!» — своим резким зычным голосом орет Пикунов.

И мы опять куда-то бредем, опять не понимая куда. Чередующиеся подъемы и спуски слились в одно бесконечное движение. Которое никогда, кажется, не прекратится и которое происходит уже как бы помимо тебя.

Вот если б еще кто РД за меня потащил…

Но через какое-то время мы все же спускаемся в долинку между горами. Здесь течет какой-то арык. От одного взгляда на бурлящую воду становится холодно.

Теперь мы идем по раскисшей земле, периодически спотыкаясь и поскальзываясь под весом снаряжения. Спустя некоторое время начинаю обращать внимание на странные звуки. Ни птиц, ни насекомых здесь представить невозможно, но иначе как свистом этот звук не назовещь. Через какое-то время прислушиваюсь и понимаю, что это свистят вокруг пули. Но свистят как-то отрывочно, словно на излете.

Видимо, это же слышат и наши отцы-командиры, и мы сбиваемся в кучу за какой-то сопкой. Как им удалось определить направление, откуда ведется стрельба, — не знаю, но свист вокруг временно прекращается. Потом мы снова начинаем идти, свист периодически возобновляется, но на него уже никто не реагирует.