Артем Шейнин – Десантно-штурмовая бригада. Непридуманный Афган (страница 13)
Остался только пакет с захваченными из дома конвертами и ручкой.
Зато теперь на мне ТЕЛЬНЯШКА! Первый настоящий тельник в моей жизни! Интересно, когда дадут берет? Чтоб все, как у «красавцев»…
Правда, пока красавцами нас не назовешь даже с натяжкой.
Новые х/б топорщатся, торчат из-под ремня во все стороны, как юбка.
В панамах все выглядят как клоуны. Непривычно…
И вот этой клоунской толпой нас опять ведут в клуб. На сей раз в летний.
На скамейках внизу уже сидят с десяток сержантов, ждут чего-то.
Рассаживаемся. С любопытством смотрим на них. Они – ноль внимания.
На сцене стол. За ним несколько офицеров – старлеи, капитаны.
По одному начинаем подниматься на сцену, к столу.
Старлей с пышными светлыми усами смотрит куда-то сквозь меня:
– Фамилия?
– Шейнин.
– Гражданская специальность?
– Да никакой пока…
– Шестая рота! Следующий!
Спускаюсь со сцены. Невысокий, коренастый сержант окликает:
– Куда?
– В шестую роту.
– Сюда давай.
Подхожу. Возле него уже несколько пацанов – кого-то помню еще с самолета.
Почему-то у некоторых довольно грустный вид. Но сержант весел:
– Ну что, поздравляю! Через три месяца туда.
– Куда?
– Куда-куда – в Афганистан. В августе уже туда поедете.
Сколько я думал об этом, переживал, как ждал этого момента и боялся его. Но и представить не мог, что все свершится так просто и так буднично.
Воспитанное советскими фильмами сознание рисовало что-то вроде «Добровольцы, три шага из строя!». А тут…
Да ладно, хрен с ним! Зато теперь ВСЕ! ВСЕ!!!
Больше не о чем беспокоиться!
Свершилось! Я в ВДВ и через три месяца буду в Афганистане.
(Даже раньше, чем говорил Вася, – он в учебке пробыл полгода.)
Пока я обо всем этом думаю, парней рядом прибавляется.
И всех сержант встречает одной и той же фразой про «три-месяца и туда».
Интересно, это он сам придумал или установка была – «шоковая терапия»?
Теперь я понимаю, почему у некоторых такие кислые лица.
Хотя таких совсем немного… А может, и не об «этом» грустят?
Вскоре в нашу сторону направился и спустившийся со сцены Пахом.
«Приветствие» сержанта он воспринял совершенно невозмутимо.
С этой невозмутимостью Сане вообще повезло…
Даже Афган вошел в его жизнь без всяких волнений и переживаний.
Впрочем, и мои волнения по этому поводу закончились.
Предчувствие стало реальностью, и началась совсем другая история.
Позже я пойму, что в то утро, 25 апреля 1984 года, для каждого из нас началась и совсем другая жизнь.
Жизнь, в которой есть Афган.
Глава 2. Фергана
– Товарищ майор, у меня было сотрясение мозга. Товарищ майор, у меня боли головные сильные. Товарищ майор…
Как он достал своими причитаниями, чадо. Только еще заплакать осталось…
– Товарищ майор, меня туда нельзя…
Над бетонкой ферганского аэродрома знойным маревом застыл горячий воздух. Жара такая, что в тридцати метрах все кажется уже миражем.
Но все реально – мы, «курки» 6-й учебной парашютно-десантной роты, попавшие в первую отправку в Афганистан, выстроились в две шеренги в ожидании посадки в самолет.
Рядом с каждым на бетоне лежит импровизированный вещмешок, созданный из выданного нам новенького бушлата, в который мы запихали все выданное перед отправкой имущество – парадку, сапоги, берет и т. д.
Весь этот нехитрый солдатский набор – это все, что мы везем с собой в далекий и загадочный Афганистан. Все, чем щедро снабдила нас Родина.
А майор, к которому слезливо апеллирует наш поздно очнувшийся сотоварищ, прибыл за нами из Афгана и будет туда сопровождать.
Интересный персонаж, не совсем соответствующий моему представлению о суровом вояке: когда в учебном центре мы строем шли к «Уралам», на которых нас доставили в аэропорт, майор шел рядом со строем и… мяукал!
Да-да, мяукал! Хотя при этом ничто в лице его и мимике не выдавало этого. Что тем более повеселило всех, несмотря на смутную тревогу, с самого утра неумолимо заполнявшую собой все внутри.
Только что веселый майор, вдруг посерьезнев, произнес три-четыре дежурные фразы про «высокую честь» и «интернациональный долг». А потом вдруг спросил, есть ли среди нас такие, кто по каким-то причинам не может ехать для его выполнения в ДРА.
Вопрос, видно, тоже был «дежурным», чисто формальным, как и весь процесс нашего направления в Афганистан. Зачем-то нужно было создать видимость, что мы вроде как САМИ принимали сознательное решение там служить.
Где-то после месяца службы всю роту посадили в тот самый летний клуб, где недавно нас всех в эту самую роту распределили. Раздали по листку бумаги. И мы под диктовку замполита написали заявление, что просим отправить нас для прохождения службы в Демократическую Республику Афганистан. Дата, подпись.
Поэтому майор, задав вопрос, был немало удивлен, услышав вдруг столь бурную реакцию одного из будущих «интернационалистов». У него явно не было предусмотрено никаких вариантов реакции на подобный случай. И потому выглядел он растерянным и беспомощным.
Неожиданно все это было и для нас. Казалось бы, за прошедшие три с небольшим месяца нас уже полностью лишили способности на какие бы то ни было индивидуальные проявления. Мы стали массой, одноликим строем, готовым выполнять команды и распоряжения старшего по званию. А в этой жизни старше нас по званию были все.
И когда из нашего строя после вопроса майора вдруг раздалось жалобное блеяние, мы удивились не меньше, чем он сам.
Парень был, в общем, ничем особо не приметный на нашем общем фоне. Разве что тем, что даже на стриженной под ноль голове уже явственно обозначилась лысина, а из-под тельника выбивалась к шее не по годам буйная, курчавая растительность. Может быть, от этого казался он старше нас. Как-то солиднее, что ли. Тем неожиданнее была его выходка…
Странное дело, за двадцать шесть лет черты многих из тех, с кем довелось пересечься по пути в Афганистан, стерлись и помутнели.
А этот – стоит перед глазами как сейчас. И ноет, ноет…