Артем Шапкун – Гниль. Часть 2. Угол (страница 3)

Коля слушал ее, и холод внутри него становился все сильнее, все невыносимее. Он понимал, что она права. Бежать было некуда. Спасаться — негде. Весь этот проклятый город, вся эта земля была пропитана Гнилью, заражена ею, как смертельной болезнью, от которой нет лекарства. И они, Громовы, были не просто жертвами этой болезни — они были ее переносчиками, ее ключниками, ее слугами, которые по собственной воле или по принуждению, но все равно кормили ее, давали ей силу, позволяли ей существовать. И теперь единственное, что им оставалось, — это бороться. Не за победу, на которую у них не было ни сил, ни надежды, но за отсрочку. За каждый прожитый день, за каждый час, проведенный на этой земле в человеческом облике.

— Что же нам делать? — спросил Коля, и голос его прозвучал глухо, безнадежно, в нем не осталось и следа той наигранной уверенности, что была раньше. — Если мы не можем убежать, если мы не можем спрятаться, если мы не можем победить… что нам остается?

Аня снова повернулась к нему, и в глазах ее, в этой страшной, бездонной глубине, Коля увидел ответ, который боялся услышать больше всего.

— Искать знание, — сказала она. — Единственное, что у нас осталось. Мы должны понять, кто такой Хозяин на самом деле. Не как легенда, не как сказка, а как реальная, древняя сущность. Мы должны найти его истоки, его корни, его слабости. Мы должны узнать, почему он питается кровью и страхом, почему он требует жертв, почему он привязан к этому месту и к нашему роду. И, возможно, когда мы это поймем, мы найдем способ, как не убить его, но обезвредить. Связать. Запечатать навсегда. Или договориться. Даже у Гнили есть свой интерес, свой голод, свой разум. А если есть разум, то с ним можно… говорить.

Именно в этот момент, словно в ответ на ее слова, в прихожей раздался звук. Тихий, шуршащий, похожий на вздох. Халат на вешалке шевельнулся, хотя в доме не было ни малейшего сквозняка. Пустой рукав его чуть приподнялся и вытянулся в сторону кухни, будто невидимая рука указывала на них, приглашая. Этот жест был настолько явным, настолько осмысленным, настолько жутким, что и Коля, и Аня замерли на месте, не в силах пошевелиться, глядя на эту страшную, невозможную картину. Халат слушал. Халат слышал их разговор. И халат давал им знать, что он с ними согласен. Что он ждет. Что путь к знанию лежит через него, через подвал, через тьму. Что он и есть то самое знание, которое они ищут.

Так начался самый страшный этап их борьбы. Этап, когда они поняли, что их враг — не просто безмозглое чудовище, а древняя, хитрая, разумная сила, которая играет с ними, как кошка с мышью, и которая всегда на шаг впереди. И первый шаг на этом пути должен был быть сделан не в подвал, а в город, в прошлое, в тайны, которые хранились в архивах, в старых книгах и в памяти тех, кто еще оставался жив и кто еще не был сломлен Гнилью. Им нужен был ключ. И этим ключом, как ни странно, стала не древняя магия и не семейные реликвии, а обычная девушка по имени Света, которая сама еще не знала, что ее судьба уже давно и неразрывно связана с этим страшным, проклятым домом.

ГЛАВА 2: «ДОКУМЕНТЫ»

Городской архив Щегловска располагался в подвале старого, еще дореволюционной постройки, здания администрации на центральной площади — в том самом месте, которое местные жители обходили стороной без особой нужды, потому что даже в самые солнечные дни здесь царил вечный, сырой полумрак, а воздух был пропитан запахом плесени, старой бумаги и еще чем-то неуловимым, от чего у случайных посетителей начинала кружиться голова и появлялось смутное, необъяснимое чувство тревоги. Коля знал это место с детства — еще в школьные годы он, увлеченный историей, часами просиживал в читальном зале, перебирая пожелтевшие от времени подшивки старых газет и журналов, изучая метрические книги и ревизские сказки, пытаясь по крупицам восстановить историю своего рода, которая, как ему тогда казалось, была просто историей обычной крестьянской семьи, затерянной в бескрайних уральских лесах. Теперь он понимал, насколько глубоко он заблуждался и насколько страшной и темной была эта история на самом деле.

Тетя Зина, бессменная смотрительница архива — полная, грузная женщина лет шестидесяти с неизменным пучком седых волос на затылке и толстыми, запотевшими очками на носу, которые она постоянно протирала краем засаленного халата, — встретила Колю так, будто он и не уезжал никуда. Она подняла голову от своих бумаг, когда он вошел в читальный зал, и расплылась в широкой, почти радостной улыбке, обнажившей желтоватые, но еще крепкие зубы. В ее глазах, однако, Коля заметил что-то новое — не тот живой, цепкий, любопытный блеск, что был раньше, а какую-то странную, застывшую пустоту. Улыбка задержалась на лице чуть дольше, чем требовали приличия, словно тетя Зина забыла, как управлять собственными мышцами. Но это длилось лишь мгновение, после чего она снова стала прежней — добродушной, немного ворчливой, но бесконечно преданной своему делу хранительницей городских тайн.

— Коля! — воскликнула она, всплеснув руками и едва не опрокинув стоявшую на столе кружку с остывшим чаем, на поверхности которого, как заметил Коля, плавала тонкая, радужная, маслянистая пленка, точно такая же, как и в доме Громовых. — Вернулся! А я уж думала, сгинул ты где-то, как твой прадед когда-то сгинул, царствие ему небесное. Садись, садись, рассказывай, где был, что видел! Чай будешь? У меня тут свеженький, только заварила. Правда, сахар кончился, ты уж извини, но я тебе медку могу предложить, липового, сама собирала.

Коля вежливо отказался от чая, сославшись на то, что только что плотно позавтракал, и, усевшись на скрипучий, продавленный стул напротив архивистки, попытался собраться с мыслями. Он знал, что тетя Зина — кладезь информации, что она знает об этом городе, об этом месте, об истории Громовых больше, чем кто-либо другой, и что именно она когда-то, много лет назад, помогла ему найти те самые документы, которые стали первым звеном в этой страшной, бесконечной цепи открытий, приведших его в подвал собственного дома. Но он также понимал, что спрашивать нужно осторожно, не выдавая всей полноты своего ужаса, своего отчаяния, своего знания о том, что древнее зло не умерло, а лишь затаилось, став еще опаснее и коварнее.

— Теть Зин, — начал он, стараясь, чтобы голос его звучал как можно спокойнее и увереннее, хотя внутри у него все дрожало от нетерпения и страха. — Мне нужна ваша помощь. Я продолжаю свое исследование. Помните, я изучал историю рода Громовых, их связь с этим местом, с землей?

Тетя Зина, которая в этот момент протирала свои очки все тем же засаленным краем халата, замерла на полпути. Улыбка на ее лице медленно, словно нехотя, угасла, сменившись выражением настороженности и какого-то странного, почти суеверного страха. Она посмотрела на Колю поверх очков, и в ее взгляде он снова увидел ту самую, минутную, но леденящую душу пустоту, которую заметил при входе. Ему показалось, что за стеклами очков, в глубине ее зрачков, что-то шевелится, какая-то тень, не имеющая отношения к освещению.

— Громовых? — переспросила она, и голос ее стал тише, глуше, словно она боялась, что их кто-то может подслушать. — Коля, милый, ты бы… ты бы не лез в это. Я тебе и тогда говорила, и сейчас повторю: не наше это дело, не человеческое. Есть вещи, которые лучше не трогать. Которые лучше оставить в покое. Которые спят и должны спать дальше. А то ведь разбудишь — не обрадуешься.

— Я должен, теть Зин, — твердо ответил Коля. — Это вопрос жизни и смерти. Моей. И моей сестры. И, возможно, не только нашей. Вы же знаете, что в городе творится что-то неладное. Люди странные, пустые какие-то. Вы сами… вы сами ничего такого не замечали?

Он внимательно посмотрел на нее, пытаясь понять, дошла ли до нее Гниль, стала ли она одной из тех, кого они с Аней называли «пустыми», или еще сопротивляется, еще борется, еще цепляется за остатки собственного разума. Тетя Зина отвела взгляд, и ее рука, державшая очки, чуть заметно дрогнула. Она долго молчала, глядя в темный угол читального зала, где громоздились стопки старых, покрытых пылью книг, и Коля уже начал думать, что она не ответит, что она окончательно замкнулась в себе, испугавшись не столько его вопросов, сколько того, что стояло за ними.

— Замечала, — наконец, прошептала она, и в ее голосе Коля услышал такой неподдельный, животный ужас, какого не слышал ни от кого за всю свою жизнь. — Еще как замечала. И не только замечала. Я… я слышу их, Коля. По ночам. Они поют. Там, под землей. Их голоса доносятся из подвала, из-под пола. Они зовут меня. Говорят, чтобы я пришла к ним, чтобы стала частью их хора. Они говорят, что там тепло и хорошо. Что там нет ни боли, ни страха, ни одиночества. И я… — она всхлипнула, и по ее полной, дряблой щеке скатилась слеза, оставившая мокрую дорожку на слое пудры. — Я почти пошла. Вчера ночью. Я стояла у двери в подвал и держалась за ручку. Она была такой холодной, такой манящей. Я хотела открыть ее и спуститься вниз, в темноту, к ним. Меня удержало только одно — я вспомнила о тебе. О том, что ты должен вернуться. Что тебе нужна будет моя помощь. И я…