Артем Новых – Анюта в деревне у дедушки. Лето (страница 1)

Артем Новых

Анюта в деревне у дедушки. Лето

Анюта в деревне у дедушки

Анюта прижалась носом к стеклу ещё за километр до деревни. Ей было восемь лет, и впереди лежало целое лето. За окном плыли берёзы — белые стволы мелькали ровно, как штрихи, — потом потянулись огороды с тёмными полосами грядок, потом пошли заборы.

Папина машина свернула с асфальта на грунтовку, и сразу затрясло. По кузову застучали мелкие камешки. Анюта засмеялась и схватилась за ручку над дверью — кулак побелел. Коробка с вещами на заднем сиденье съехала вбок и ткнулась ей в плечо.

— Приехали, — сказал папа и затормозил у синей калитки.

Дедушка Анатолий уже стоял во дворе — в клетчатой рубашке, кружка в руке, седые волосы на солнце. Бабушка Людмила вышла следом, вытирала руки о фартук в мелкий цветочек.

Анюта выскочила из машины раньше, чем папа успел заглушить мотор. Под ногами загремели бетонные плитки дорожки, тёплые и чуть пыльные. Она с разгону уткнулась дедушке в живот — в рубашку, пахнущую деревом и молоком.

— Ого, — сказал дедушка. Поставил кружку на столбик забора — та тихонько звякнула. — Вот это гостья приехала.

Бабушка обняла её крепко, поцеловала в макушку. От неё шло тепло и запах печёного — сдобное, ванильное, с корочкой. Анюта зарылась носом в фартук и на всякий случай спросила:

— Бабуль, а что на обед?

— Успеешь, — засмеялась бабушка. — Дай хоть вещи занесите.

Двор был такой же, как в прошлом году. Жулька дремала у будки, свернув хвост калачом, — открыла один глаз, увидела Анюту и приподняла ухо. Кот Васька сидел на крыльце и жмурился на солнце, будто всё лето только этим и занимался. Вдоль забора тянулись огуречные грядки — листья широкие, с пушком, под ними желтели цветки. А подсолнухи у угла дома вымахали такие, что Анюта едва доставала им до пояса. В прошлом году они были ей по плечо.

Папа поставил чемодан с вещами наземь, пожал дедушке руку, они пошли в дом. Папа попил чаю и засобирался обратно — в городе ждали дела. Скрипнула дверь, хлопнула калитка, затих шум мотора за поворотом.

Анюта осталась одна во дворе. Подошла к Жульке, присела на корточки. Жулька ткнулась носом ей в ладонь — нос был мокрый и прохладный — и завиляла хвостом так, что вся задняя часть туловища ходуном пошла.

— Я на всё лето, — сообщила ей Анюта. — Так что привыкай.

Жулька лизнула её в запястье. Где-то за забором проехал трактор — дальний, тарахтящий, потом стих. Пахло прогретой землёй и чем-то зелёным, огородным.

Анюта прожила в деревне три дня, прежде чем поняла, что здесь всё устроено иначе, чем в городе.

Утром бабушка Людмила будила её в семь — не будильником, а запахами. Сначала в окно просачивался дым из трубы соседской бани — лёгкий, берёзовый. Потом со двора тянуло свежим хлебом: горячим, с поджаристой коркой. Анюта лежала, смотрела в белёный потолок, по которому ползло утреннее пятно света, и несколько секунд соображала, где находится.

Потом вскакивала и бежала на кухню босиком — пол был прохладный, доски поскрипывали под пятками.

За завтраком дедушка Анатолий объяснял ей устройство деревенского дня. Корову доят рано. Огород поливают до жары. Вечером — прополка. Анюта сидела напротив, локти на столе, кружка с молоком в руках, и слушала серьёзно, кивала.

На второй день она попросилась на огород.

— Можно мне грядку? — спросила она у бабушки. — Свою, чтобы я сама.

Бабушка дала ей ведро для травы и выделила грядку с морковкой. Тёмная земля была мягкая, чуть влажная, на пальцах потом оставалась чёрная каёмка под ногтями. Анюта прополола грядку за час, перепутала морковную ботву с сорняком и выдрала с десяток всходов — но остальное оставила в целости. Бабушка похвалила её и ни слова не сказала про выдранную морковку.

На третий день Анюта пошла с дедушкой на реку.

Они устроились на низком берегу, где корни ивы выпирали из земли узловатыми коленями. Дедушка Анатолий насадил червя, закинул удочку и замолчал — надолго, как умеют молчать только люди, которым это не в тягость. Поплавок покачивался на тёмной воде. Стрекоза зависла над камышом, потом сорвалась и пропала. Анюта сидела рядом на бревне, гладком и горячем от солнца, смотрела в воду и думала, что в городе такого не бывает: чтобы вот так тихо, только вода плещет под берегом, и никуда не надо.

Домой несли четырёх окуней в ведре — те тыкались в железные стенки, блестели серебряной чешуёй.

На четвёртый день она нашла ребят.

Точнее, они нашли её сами.

Анюта сидела на заборе у калитки, болтала ногами над пыльной дорогой и щурилась от солнца. По улице прошли трое. Мальчишка лет восьми — стриженый, в майке с динозавром, на локте свежая ссадина. За ним — девочка примерно того же возраста, с тугими косичками и сбитыми коленками. Следом тащился мальчик лет шести, прижимая под мышкой облезлый футбольный мяч.

Они остановились и посмотрели на неё.

— Ты к Анатолию Петровичу приехала? — спросил стриженый.

— Я его внучка, — сказала Анюта. — Анюта.

— Митька, — сказал мальчишка и кивнул назад, через плечо. — Это Дашка. Это Лёнька.

Лёнька обхватил мяч обеими руками и смотрел на неё снизу вверх — она всё ещё сидела на заборе.

— Ты городская, — сказал Митька. Сказал спокойно, как говорят про погоду: дождь, не дождь.

— Ну и что? — сказала Анюта.

— Ничего. Городские не умеют ничего.

Анюта слезла с забора. Ноги приземлились в сухую пыль, она почувствовала её тепло сквозь сандалии.

— Чего не умеют?

Митька пожал плечами — лениво, будто отвечать-то и не обязательно.

— Ну. Коров не видели. Рыбу не ловили. Грибов не знают.

— Я вчера рыбу ловила, — сказала Анюта. — Четыре окуня.

— С дедом не считается, — сказал Митька. — Это он ловил.

Анюта набрала воздуху, чтобы ответить, — и тут мяч покатился.

Лёнька упустил его как-то разом: подхватил поудобнее, не удержал, и тот стукнул о сухую землю, прыгнул раз, другой и нырнул в канаву. Лёнька кинулся следом, споткнулся, грохнулся на колени, поднял голову — мяча уже нет, только крапива шевелится по краям.

Все четверо уставились вниз. Канава уходила глубоко; по склону густо торчала крапива, широколистая, сизоватая. На дне, в жидкой грязи у дальней стенки, лежал мяч — спокойно, как будто никуда и не торопился.

— Достань, — сказал Митька Лёньке.

Лёнька потёр коленку и шмыгнул носом.

— Сам достань.

— Я говорила, сапоги надо было взять, — сказала Дашка и почесала сбитое колено.

— Да тут и без сапог, — сказал Митька. Но вниз не полез, только сощурился на крапиву.

Анюта смотрела на мяч. Рукой не достать — далеко. Ногой в канаву — крапива обожжёт до колена. Нужно что-то длинное.

Она обернулась на двор. У ворот, прислонённые к столбу, стояли дедушкины грабли — длинные, деревянный черенок светлый от солнца.

Анюта принесла их, легла животом на край канавы — трава под локтями была жёсткой и чуть влажной снизу — и сунула черенок вниз. Зацепила мяч, потянула, придерживая пальцами, чтобы не соскочил, подтащила к краю и подхватила рукой. Когда встала, на майке тянулась бурая полоса — земля с глиной, с запахом сырости.

— Держи, — сказала она и протянула мяч Лёньке.

Лёнька взял и несколько секунд смотрел на неё не мигая — как смотрят, когда ещё не решили, удивляться или нет. Митька молчал. Солнце припекало в затылок, где-то за огородами куковала кукушка.

— Грабли, — сказал Митька наконец.

— Ага, — сказала Анюта.

— Умно. — Он произнёс это ровно, без смешка, как отмечают что-то верное в задачке.

Дашка подошла, наклонила голову набок и оглядела полосу грязи на майке — внимательно, по-хозяйски.

— Замочи сразу, пока не высохло, — сказала она. — А то потом не отстираешь.

— Знаю, — сказала Анюта, хотя не знала.

Митька почесал затылок — длинная секунда, пока он что-то там решал.

— Ладно. Мы на луг идём, в футбол. Хочешь?

Анюта пожала плечами — медленно, будто подумывает и то и сё.