Артем Ляхович – Формула Z (страница 2)

Оставалось только два варианта, и оба они учились в Санином классе.

Предпоследний вариант звали Яной. Она была, как уже понятно, девочкой, но только совсем не девочковой девочкой, а скорее вне системы. (Так думал Саня, чтобы не думать слово «особенная», которое означало совсем не то, что нужно.) Девочковых девочек развелось много, и на вид они были очень даже, Саня вполне признавал их; но Яна – это Яна. У нее, может, и не было всего этого, и волосы ей стригли по шею (или даже по затылок), и толстые свитера она носила, и очки… и еще она была гением. Самым настоящим гениальным гением, и именно той самой математики, для которой сделана их школа. Точнее, программирования: она уже наваяла чертову кучу приложений, и одно даже стояло на всех школьных телефонах – суперудобный дневник, который Яна смастерила в четвертом классе. Лучше б игрушку смастерила, ругались одноклассники, и Саня ругался бы с ними, если б не понимал, что просто зависть, и всё.

Она была «на своей волне». Кто-то так сказал про нее – не важно кто, важно, что правда. Ее глаза, огромные под очками, смотрели в никуда, будто очки отфутболивали взгляд обратно в мозг. «Твои глаза как черные дыры» – придумал Саня сравнение (вдруг пригодится). В те редкие дни, когда она появлялась в школе (ее вечно таскали по конференциям и олимпиадам), она была непонятно на кого похожа, будто никакой Яны здесь нет, а вместо нее – призрак с этими своими черными дырами. Ее даже не дразнили – вот какая она была. И гениальная, да. Все это знали и делали вид, что не завидуют.

Красоток – девочковых красоток, в смысле, – в Санином классе вполне хватало, и Саня очень даже любил на них поглазеть; но когда была Яна, он смотрел только на нее. Красивая ли Яна? – думал он и однажды понял, как глупо об этом думать. Потому что – да, красивая. Очень. Ему казалось, что ее черные дыры всё-всё понимают, любую формулу, и код, и любого человека тоже, поэтому должны и его понять.

В общем, Яна была во всех отношениях идеальным вариантом. У нее был только один недостаток: они никогда не общались.

Саня почти не заговаривал с ней. Вообще он стеснительным субъектом не был и обычных девочковых девочек любил и дернуть за что удобно, и хлопнуть где позвонче. Но то обычные, а то Яна. Чем реже она бывала на уроках, тем сильней Саня стеснялся к ней подойти и наблюдал за ней из своего одиночного бункера № 666 (так называлась его парта, если кто не в курсе), краснея, когда черные дыры поворачивались в его сторону.

Непонятно всё было с ней, с этой Яной.

Да и вообще с девчонками было непонятно. Непонятно было главное: зачем они.

То есть Саня знал биологию, конечно, и как всё это бывает, но ведь дело не в этом. Что, природа не могла сделать у человека, как у всяких там улиток? И даже ладно, Он и Она, допустим; но почему не просто разное тело, почему еще вот это вот всё? Почему девочки – это именно девочки, а не просто люди с другими телами?

Сане не раз приходила стрёмная мысль: интересно, а как это – быть девочкой? Как это изнутри, как оно вообще бывает? Она была совсем стрёмной, эта мысль, гораздо хуже тех самых, и Саня отгонял ее. А девочки оставались какой-то загадкой ходячей, и почему-то это было тоскливо. Не от той или другой девочки (хотя и Яна засела в голове, и Юля всё время мелькала перед глазами), а в целом – от того, что они рядом. А когда рядом загадка и ты не знаешь ответа – нельзя не тосковать.

Девчонки – они ведь вообще какие-то особенные. Они удивительные, если совсем уж. Это как люди улучшенного сорта. Кажется, что они сделаны из чего-то драгоценного. Невозможно представить, что они тоже умирают, как все. Это как картина, какая-нибудь Мона Лиза, повисела немного в своем музее – и всё, труп, и давай лови время, сколько-то там лет, пока она с тобой.

А что совсем невозможно, ну просто совсем – это когда они умирают еще не старые. В новостном топе всё время выпрыгивали заголовки с войны, несчастные случаи, всякий криминал, ДТП – и Саня всегда пролистывал побыстрей, стараясь не смотреть, но всё равно в глаза успевало впрыгнуть: «14-летняя… оторвало… училась в восьмом… заживо…» Трусло, ругал себя Саня, не давая взгляду тянуться за страшным, но тот всё равно тянулся, и иногда Саня с размаху нырял в это страшное, как в кислоту, и не спал ночами, и крепко прижимал к себе подушку, представляя, что это Яна или Юля… Почему-то, когда умирают мальчики, это не так, особенно если герои. Хоть и мальчику умирать – хорошего мало. Сам-то Саня точно не собирался делать это в ближайшие двести лет…

Ну, и последний вариант звали Лёхой. Он был немного дурной, потому что спортсмен: бегал, плавал, качался – в общем, развивал тело в обход мозга. И выглядел на двадцатник: высокий, усатый – ему всегда пиво продавали. Ну, или почти всегда. И еще он был красивый. Сильный, с ногами и плечами, особенно в спортзале, когда делал эти свои штучки, а девчонки визжали, и Саня их понимал. Было странно так думать про пацана, но Саня не думал, а просто знал, и всё. И парень этот Лёха был, в общем, вполне и вполне. Такой, может, и не всё поймет, но ржать точно не будет.

И, может, Саня и рассказал бы ему, если б они… не подрались. Сразу после Саниного возвращения из Праги.

Драться с Лёхой – маленький суицид, который мог быть и не таким маленьким, если бы их не растащили. Но пачка влажных салфеток, изведенных на Санин нос, была, и из песни ее не выкинешь. Саня так и не понял, чего Лёха полез к нему. Пришел какой-то дикий, придолбался к Саниным приколам (а то все не знают, что Саня тот еще тролль), а потом ему не понравилось, что его за нос дернули, девочка-хризантемочка, нежная как пеночка… «Отвали!..» – а что это за разговор с другом?

В общем, фигня с маслом, и от этого еще обидней. Три дня они не разговаривали, на четвертый Лёха начал топтаться рядом с Саней, как конь на привязи, и делать вид, что не смотрит. Злорадный Саня хотел выдержать еще недельку, чтобы тот подрумянился, но не утерпел и сказал: «Чё проход заслоняешь? Ты, глыба мышц и силы духа?»

В общем, как-то разрулили и даже домой вместе шли. Но Саня не спешил рассказывать. Тем более что говорил почти один только Лёха: про ЧП на треньке, про сиськи Маликовой и про то, что биологша офигела, а офигение лечится только чем? Правильно.

Саня слушал всё это и думал: нет, Лёхе я, наверно, никогда не…

И тут Лёха замер, потоптался опять, как конь, и сказал:

– Ты это… Не думай, ладно? Я тогда, ну… в неадеквате был.

Они почти дошли до его дома – Небесных стрелков, 28Б. Сане было дальше.

– Проехали, – отвернулся он. – Забей.

– Не знаю, что такое, – неожиданно плачущим голосом сказал Лёха. Саня его еще таким не видел. – Прикинь, я тогда, в тот день… А, всё равно не поверишь.

– Что? – повернулся к нему Саня. В животе кольнуло током.

– Ну… Короче, думай про меня, что я шизик. Я сам так про себя думаю. Короче…

Лёха еще потоптался на своей привязи, сплюнул и начал:

– Короче, меня в тот день в оперу загнали. «Пиковая дама», блин. Ну, типа чтоб рос над собой, воспитание чувств, всё такое. Это дедуля у меня, ты знаешь, он не ходячий, зато сильно титанический. Ну, в смысле, активный: в интернете покупает всё… вот билеты мне купил. Я не особо спорил, думал, вон та Пиковая дама, что девчонки вызывают. Ну, знаешь же? Перед рассветом надо как бы духами надушиться, посмотреть на черные окна третьего этажа и позвать, короче, Пиковую даму… Прикольно, думал. А она совсем не та оказалась, и не прикольно вообще! Я чуть не сдох, пока кончилось. Но не в том дело.

Лёха помолчал. Было давно уже темно, а стало еще темнее, будто фонари устали светить.

«Так что, тебе эта Пиковая дама привиделась, что ли?» – хотел спросить Саня, – и не спросил.

– А дедуля у меня по опере фанатеет хуже футбола. Каждый день ходил, когда еще ходить мог, вот реально. И меня долбает. Мне и жалко его – чуть не плачет, когда я иду. На ютубе смотрит, конечно, все эти пиковые дамы с травиатами, но старики привыкают, ты ж понимаешь. Я только ради него туда и хожу. Еще требует, чтобы стримы ему присылал, как оно там всё… Короче, не в этом дело, – в который раз уже сказал Лёха. Он явно не мог подобраться к главному. – Прикинь: стою в коридоре. Ну, антракт. Там красиво, конечно, в этой опере, золото везде. Я всегда, когда антракт, хожу посмотреть там всё, скворечницу проветрить. Ну, и тёлки тоже такие, – Лёха показал какие. – Сам понимаешь, опера. И…

Он опять сник.

– И? – переспросил Саня.

– Короче, хочешь верь, хочешь нет, а я видел его там, – жалобно сказал Лёха.

– Кого?!

– Да дедулю же. Я разве не сказал?.. В антракте, возле буфета, прямо на его этой коляске. Это был сто пудов он! – крикнул Лёха, хоть Саня не возражал. – Пиджак его, очки его, всё его. Я же знаю, мы всегда с ним в парк и… и не то что как-то мелькнул, и всё. Я долго на него смотрел, долго, всё не мог поверить. Кто его, думаю, затащил сюда без лифта, на третий ярус-то? Папа на работе, дядя тоже… Ну, и толпа, значит, закрыла его. Обернулся – никого нет. То есть людей полно, а его нет. Что у него, коляска гоночная, что ли, что он вот так через толпу – фьить? А? – вопрошал Саню Лёха.

– А ты звонил ему? – спросил тот.

– Звонил, как не звонить. В ту же, блин, секунду набрал. Он не отвечал долго, он всегда не отвечает долго… а потом такой говорит: «Слушаю».