Артем Коваленко – Давай переживем. Жизнь психолога-спасателя за красно-белой лентой (страница 4)

Ночью местный сотрудник полиции привозит нам чай и что-то перекусить. Обеспечение питанием психологов другого ведомства не входит в его должностные обязанности, он видит нас первый раз в жизни, но, исходя из личных мотивов, этот сотрудник полиции привозит нам еду.

Наступает утро. Нас еще не сменяют. Уже с утра у здания морга собираются люди – они стоят на улице, так как внутри уже нет места. Мне поступает команда убрать толпу людей от входа в здание – сейчас привезут тела и фрагменты тел остальных погибших, и людям, конечно, это видеть не нужно.

«Давайте отойдем в сторону», «Отходим», «Можно попросить вас немного отойти» – расставив руки и открыв ладони, я медленно иду на толпу. Люди меня слушают, не требуя объяснения причин – они просто отходят туда, куда я их веду.

Люди стоят уже за углом здания морга и не видят, как из старой машины УАЗ, именуемой в народе «буханка», работники выносят черные мешки – они разные по размеру и не все в человеческий рост. Я жду и слежу, чтоб никто из предполагаемых родственников не увидел эту картину. Картина жуткая, когда ты знаешь, что в черных мешках, а об этом ты знаешь.

Черные мешки занесли, и я отхожу в сторону. Люди медленно занимают свое прежнее место – у входа в здание морга.

Мы все еще ждем, чтобы нас сменили. Мои коллеги сейчас тоже работают на других участках – кто-то отвечает на звонки «горячей линии», кто-то работает с информацией в оперативном штабе, кто-то оказывает психологическую помощь в больнице тем, кто выжил и не попал на наш участок работы.

Я работаю с предполагаемыми родственниками погибших. Записываю их данные, контакты и данные тех, кого они ищут, кого им предстоит опознавать. Вот двое крепких мужчин под руки подводят женщину. Она не реагирует на мои вопросы. Она не плачет – просто смотрит куда-то в одну точку. Ступор. Иду за «скорой», так как предполагаю, что рано или поздно выход эмоций у этой женщины все же произойдет и ей может понадобиться медицинская помощь.

Когда я возвращаюсь вместе с врачом, женщина уже лежит на сыром бетонном полу крыльца – она потеряла сознание.

Горе делает нас людьми. Эта мысль приходит мне здесь, в морге, когда я стою возле входа и дышу зимним холодным воздухом. Такие у меня перерывы – выхожу на улицу и просто дышу воздухом, потом иду обратно в здание. На крыльце стоит седой мужчина. Он пришел один и ждет своей очереди, чтобы идти на опознание. Он тоже кого-то потерял в этой страшной трагедии. Мужчина держит в руках обледенелую ветку ивы, которая раскинулась здесь же, рядом, и рассматривает маленькие сосульки. Думает он, наверное, о другом, не о ветке и не об этих льдинках – мужчина пойдет сейчас внутрь здания, где ему зададут типичные вопросы, потом поведут направо по коридору в зал, где лежат тела погибших. Мужчине нужно будет собрать все силы, всю решимость и выносливость и увидеть то, чего раньше ему видеть не приходилось. Раньше он видел своего родственника – сына, дочь, жену – живым, но теперь перед ним будет лежать то, что осталось от родного и близкого человека. Возможно, что от лица любимого человека остался только фрагмент с одним стеклянным глазом.

Горе делает нас людьми, оно ставит нас на место, оно больно заставляет начинать жить заново, новой жизнью, из которой вычеркивает, как правило, тех, кто нам дорог. Чем может помочь психолог такому человеку? Мне не раз задавали этот вопрос. Я могу ответить, что психолог может помочь найти ресурсы, но отвечу по-другому: я не знаю, чем я, психолог, могу помочь человеку, который потерял родного человека. Но я иду навстречу этому человеку, я держу его под руку и иду с ним туда, где лежит тело его родственника. Я нахожусь с человеком рядом, я жду, если он плачет, я слушаю его, если он кричит и проявляет агрессию, я прошу всех отойти в сторону, если человек впадает в истерику.

На часах уже почти двенадцать, нас все еще не сменили, поэтому продолжаем работать. Людей все так же много. Беседую с женщиной, которая не может второй день найти свою дочь – телефон ее не отвечает. И вот эта женщина пришла к зданию морга. Возможно, ее дочь жива, а возможно – ее тело привезли этим утром в черном мешке. Я не могу утверждать ни первое, ни второе, поэтому только поддерживаю женщину, беседую с ней. Избегаю фразы «все будет хорошо», даже если меня спрашивают прямо: «скажите, будет ли все хорошо?»

Женщина держится, она стоит возле здания, не плачет, стоит спокойно, задает мне разные вопросы – я записываю данные ее дочери в блокнот, чтобы выяснить через «горячую линию» информацию о человеке. Пока нигде и ни у кого таких сведений нет.

Уже около четырех дня. Приехала наша смена, и теперь мы можем ехать отдыхать. Если все будет нормально, то эта смена закончит начатую нами работу на участке.

Еду спать в гостиницу. Мне кажется, что не только униформа, но и я насквозь пропитан специфическим запахом морга. Сейчас я еду в служебной машине, но все равно ощущаю этот тяжелый запах – то ли я им действительно пропитан, то ли это мне кажется.

В номере гостиницы скидываю тяжелые «берцы» – ни с чем несравнимое удовольствие – и снова понимаю, как мало нужно порой для счастья, радости или просто положительных эмоций. Сейчас для меня это – стянуть тяжелую армейскую обувь, в которой я уже больше суток.

С телефона выхожу в интернет. Бегло читаю, что пишут в новостях, и понимаю, что есть разница между тем, что там пишут, и тем, что видел своими глазами. Убираю телефон и проваливаюсь в сон.

Ночью пришел наш водитель, его подселили в мой номер. Он только что привез в эту же гостиницу сменивших нас коллег.

Водитель, добрый Александр Юлианович, мужчина с седыми усами, тихим голосом говорит мне фразу: «Завтра домой». Это хорошая новость, после которой иду снова спать.

Утром вся наша группа едет домой. Обратная дорога уже не кажется такой долгой. Разговариваем мало – больше молча смотрим в окно. Кто-то здесь же печатает на ноутбуке аналитический отчет по итогам выезда. Даже не знаю, что труднее – непосредственная работа на выезде или составление всех этих отчетов по итогу. Напиши справку, отзвонись куче руководителей, внеси коррективы, снова отзвонись руководителям всех уровней, отчитайся в бухгалтерию – сделай тоже отчет, а потом уже можешь думать о себе, об отдыхе и о том, как отключиться от всего, что недавно пережил, как восстановить силы. Да, и еще – обязательно выстирай тщательно форму!

Уже на месте, в подразделении, разбирая вещи, достаю блокнот – взгляд падает на данные той самой женщины, которая не могла двое суток найти свою дочь и пришла к зданию морга. Я не знаю, чем закончилась ее история – жива ли ее дочь или все-таки она оказалась погибшей.

Подхожу к коллеге, которая сменяла нас на нашем участке. Говорю:

– Слушай, возле морга была женщина, вот, ее фамилия … она дочь искала. Скажи, дочь нашлась в итоге?

– Да, дочь оказалась среди погибших. Я сопровождала эту процедуру опознания.

Я прихожу домой. На календаре тридцать первое декабря. Почти уже Новый год. Родственники обращают внимание, что у меня «какой-то стеклянный взгляд». С какой-то стороны это неудивительно. Взгляд человека говорит о многом, он не обманывает. Ты можешь стоять по стойке «смирно», ты можешь, наоборот, стоять и создавать впечатление раскованного и уверенного в себе альфа-самца, но взгляд твой всегда выдаст тебя – всю твою мимикрию, всю твою неуверенность и все твои тревоги и страхи.

Это мой первый выезд. Потом, конечно, меня и всю группу, работающую на этом выезде, ждет реабилитация. Она вроде бы обязательная – ведь руководство заботится о нас, но, говоря откровенно, эта реабилитация малоэффективна или неэффективна вообще. Если чувствуешь, что тебе нужно действительно проработать свои эмоции, чувства, ощущения после очередного выезда, то ты идешь к специалисту со стороны и платишь ему за свою реабилитацию свои деньги. В ведомстве такой статьи расходов нет, поэтому извини. Но именно такая реабилитация эффективна и дает реальный результат.

Глава 4

Самый трудный случай

Я пишу эту книгу и постоянно нахожусь на связи с редактором-куратором Ириной Баткаевой. Для меня она профессиональный журналист, она задает такие вопросы, после которых я задумываюсь о вроде бы очевидных вещах, о которых не думал ранее, до этого разговора.

– На какой полке место вашей книге? – спрашивает меня редактор Ирина.

Я хочу ответить сначала, что на полке с книгами по психологии, потом понимаю, что лучше бы сделать отдельную полку для этой книги. Я не имею в виду свою значимость и уникальность этой книги, просто так будет правильнее – поставить эту книгу отдельно, не отдавая ей определенное положение, статус, область.

– Как вам живется на «гражданке»? – второй вопрос. Я отвечаю, что живется мне хорошо. Я снова стал хозяином своей жизни. На новой работе я занимаюсь наукой психологией. На ночь я могу отключать мобильный телефон, а днем могу забыть и оставить его дома. На работу я хожу в джинсах. Я отпустил бороду. Одним словом, выгляжу теперь я не по уставу.

Вспоминаю, что были сложности с руководством что в одной, что в другой структуре. Большинство людей стремятся занять руководящие посты, не имея при этом никаких организаторских способностей. Такие люди только вредят, в лучшем случае их не любят подчиненные, в худшем – ненавидят. И в этом одна из сложностей службы в системе, но я хотел бы сказать о том, что все-таки самое трудное в такой работе. В работе, связанной с экстремальными ситуациями.