Артем Бойдев – Темная вода. Первая нить (страница 2)

Он быстро собрал свои вещи – спальник, пустой рюкзак; ощущение нереальности происходящего росло с каждой секундой. Лес вокруг казался знакомым и чужим одновременно. Те же сосны, та же поляна… но тропинка к речке, которой они шли вчера, будто сместилась на несколько метров. Или это ему показалось? Солнце светило откуда-то сбоку, под слишком острым углом, отбрасывая короткие искажённые тени.

«Надо домой. Просто идти домой, по той же дороге», – заставил он себя думать. Ноги сами понесли его в ту сторону, откуда, как он помнил, они пришли. Но лес не хотел отпускать. Знакомые ориентиры – поваленное дерево-«крокодил», муравейник высотой в человеческий рост – либо исчезли, либо стояли не на своих местах. Воздух стал густым, тяжёлым для дыхания, пахнущим не хвоей и землёй, а чем-то сладковато-гнилым, как перезревшие упавшие ягоды.

Он шёл, наверное, час. Или два. Время потеряло смысл. Усталость валила с ног, но останавливаться было страшнее. И вот деревья внезапно расступились, открыв ещё одну поляну. Небольшую, идеально круглую, будто выстриженную. И на ней… играли дети.

Их было человек десять. Мальчики и девочки в простой неяркой одежде – платьица, короткие штанишки, как на старых чёрно-белых фотографиях. Они играли в какую-то непонятную игру: медленно синхронно перебегали с места на место, выстраивались в круг, потом в шеренгу – молча, без единого смеха или крика. Их движения были плавными, отточенными, почти механическими. Как заводные куклы.

Пётр застыл на краю поляны, не в силах пошевелиться. Что-то было ужасно не так в этой картине. Лица детей были бледными, размытыми, будто ему не хватало резкости зрения, чтобы их разглядеть. А звука… не было никакого звука. Ни топота ног, ни шороха одежды. Они двигались в полной тишине.

Один из мальчиков, стоявший спиной, медленно-медленно повернул голову на сто восемьдесят градусов и посмотрел на Петра. На его лице не было ни удивления, ни любопытства. Только пустота. Рот приоткрылся, и Пётр увидел, как тот что-то говорит, но до него донесся лишь лёгкий сухой шелест, как от падающих сухих листьев.

И тут он понял, что стоит не один. Из тени огромного кривого дуба на противоположном краю поляны выплыла фигура.

Она была неправдоподобно высокая и худая, словно тень, растянутая до предела. Чёрное бесформенное одеяние сливалось с тенью дерева, так что казалось, будто сама тьма обрела вертикальную форму. Лица разглядеть было невозможно – лишь бледное удлинённое пятно в глубине капюшона. Но Пётр чувствовал на себе её взгляд. Холодный, тяжёлый, изучающий. В нём не было угрозы. Было нечто худшее – безразличие. Как человек смотрит на муравья, ползущего по тропинке.

Длинная костлявая рука с неестественно вытянутыми пальцами медленно поднялась и повелительным жестом указала в сторону от поляны – вглубь самой густой, самой тёмной части леса.

Ледяной спазм страха вырвал Петра из оцепенения. Он не думал. Он развернулся и побежал. Бежал сломя голову, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, хватая ртом липкий тяжёлый воздух. Сзади не было ни звука погони, но ощущение, что оно наблюдает за его бегством, не отпускало. Казалось, даже деревья склоняются, чтобы пропустить его дальше, в самую чащу, в самую глушь, откуда уже не будет выхода.

Бег был слепым, животным. Петр не чувствовал ног, не чувствовал боли от хлеставших по лицу веток. Он мчался, пока в груди не загорелось огнём, а в ушах не застучало кровью. Наконец силы оставили его. Он рухнул на колени, судорожно хватая ртом воздух, и только теперь осознал, куда прибежал.

Это была ещё одна поляна. Но не та, идеально круглая и безжизненная. Эта казалась заброшенной, забытой самой природой. Трава была чахлой, жёлтой, кое-где сквозь неё проступала серая бесплодная глина. В центре поляны рос одинокий мёртвый дуб. Его корявые, лишённые листвы ветви тянулись к небу, как костлявые пальцы скелета, взывающего о пощаде. Воздух здесь был неподвижным и холодным, несмотря на солнце где-то за кронами. И тишина… тишина была особой. Не просто отсутствием звука, а его поглощением. Даже собственное дыхание Петра казалось приглушённым, словно его обернули ватой.

И тут он его увидел.

У подножия дуба, полупрозрачный и колеблющийся, как мираж на жаре, стоял мальчик. На вид – лет тринадцати. Одет он был в странную потрёпанную одежду послевоенного кроя: короткие брюки, заправленные в грубые носки, и просторную рубаху. Но самое ужасное было не в одежде.

У мальчика не было лица.

Там, где должны были быть глаза, нос, рот, была лишь гладкая, бледная, слегка вогнутая плоскость. Будто кто-то стёр черты резинкой с ещё не высохшего рисунка. Но при этом отчётливо чувствовалось, что он смотрит. Вся его поза – склонённая голова, слегка развёрнутые в сторону Петра плечи – выражала не злобу, а какую-то глубокую, вселенскую тоску и… ожидание.

Мальчик медленно поднял руку. Движение было неестественно плавным, лишённым мышечного усилия, будто его тянули за ниточки. Он не указывал куда-то. Он просто протягивал руку к Петру ладонью вверх, в немом, отчаянном жесте. Вопрошающем. Молящем.

Петр не мог пошевелиться. Ужас сковал его не сталью, а тягучим, леденящим смолением. Он слышал, как стучит его собственное сердце – глухо, как будто из-под толстого слоя земли.

И тогда мальчик попытался заговорить.

Его безликая маска оставалась неподвижной, но из него самого, будто из глубины колодца, пошёл звук. Сначала это был лишь тихий влажный шёпот, похожий на бульканье воды в засоренной трубе. Потом в нём проступили попытки интонаций, слогов. Получалось не слово, а его мучительная изуродованная тень: «П-п-прр… а… а-а-ад…»

Звук был физически неприятным. Он скреб по нервам, вызывая тошнотворную дрожь в животе. Казалось, сам воздух сопротивляется, не давая призраку издать членораздельный звук. Мальчик, словно понимая это, сделал шаг вперёд. Его нога не оставила следа на жёлтой траве. Ещё один шаг. Расстояние между ними сокращалось.

– Н-на… а-ай… ди… – вырывалось из него, и с каждым слогом его полупрозрачная фигура будто колебалась сильнее, теряя форму. Казалось, само усилие говорить разрывает его на части.

Петр отполз назад, упираясь локтями в холодную землю. Он хотел крикнуть, спросить «что?», «кто ты?», но голос не слушался. Из горла вырвался лишь хриплый выдох.

Призрак был уже в двух метрах. Его протянутая рука теперь казалась ледяным щупальцем, готовым схватить. Безликая маска плыла перед глазами Петра, гипнотизируя своей пустотой. В ней читалось столько невысказанной боли и отчаяния, что это было страшнее любой гримасы злобы.

– ПР…Я… ДИ…ЛЬ… НЯ… – наконец выкрикнуло существо, и этот обрывок слова прозвучал как скрежет ржавых ножниц по стеклу. Одновременно призрак сделал последний резкий рывок вперёд, его рука потянулась, чтобы коснуться лба Петра.

В этот миг раздался оглушительный треск. Не выстрел, а скорее звук рвущейся плотной материи.

Сбоку, из кустов, вырвался сноп ослепительного белого света, перемешанного с искрами, похожими на серебристую пыль. Он ударил в призрака.

Существо вскрикнуло – беззвучно для мира, но Петр услышал этот крик внутри своей черепной коробки как ледяной укол. Призрак мальчика рассыпался на тысячи мерцающих осколков, которые тут же погасли, как искры от костра.

На поляну, дымя чем-то в руках, вышел человек. Высокий, плотно сбитый, в грязной, пропахшей дымом и потом куртке. Густая спутанная борода скрывала половину лица, но не могла скрыть острых уставших глаз, в которых горели отсветы только что погасшего света. В его руках было странное помятое ружье, на стволе которого дымились какие-то самодельные насадки.

Он даже не взглянул на Петра, сначала обследуя стволом то место, где только что стоял призрак. Потом его взгляд метнулся к мёртвому дубу и скользнул по краям поляны. Только убедившись, что вокруг ничего нет, он наконец повернулся к юноше, всё ещё сидящему в грязи.

– Совсем рехнулся, что ли? – его голос был низким, хриплым, как скрип несмазанных петель. В нём не было ни страха, ни удивления. Была лишь концентрированная усталая злость. – Сюда один? В самое пекло? Или тебе жить надоело?

Пётр не нашёлся что ответить. Он просто смотрел на незнакомца, на его ружьё, пытаясь понять, что сейчас произошло. Спасение? Или он просто перешёл из лап одного кошмара в руки другого?

Человек фыркнул, видя его состояние, и резким движением перезарядил своё оружие, вставив в него какой-то кристаллический стержень из кармана куртки.

– Вставай, – бросил он не терпящим возражений тоном. – Пока оно не вернулось. И не одно.

Незнакомец резко поднял голову, его взгляд метнулся в чащу за спиной Петра. Он не просто прислушался – всем телом, будто дикий зверь, уловил угрозу.

– Поздно, – прошипел он сквозь зубы.

Из-за того самого мёртвого дуба выползло Оно.

Не призрак, не полупрозрачное видение. Плотная вязкая материя. Оно было похоже на человека, которого долго волокли по земле, ломая кости, а потом слепили обратно, не заботясь о симметрии. Конечности были вывернуты под невозможными углами, тело покрывали тёмные влажные пятна, напоминавшие синяки и открытые раны. Голова болталась на тонкой растянутой шее. Лица не было – лишь слипшаяся масса чего-то тёмного, с единственной глубокой щелью, из которой доносилось хриплое булькающее сопение. Оно двигалось рывками, костлявые пальцы с длинными грязными ногтями впивались в землю, подтягивая тело вперёд. И от него пахло – сладковатой гнилью и холодной стоячей водой.