Арсений Замостьянов – Великие учёные России, которые сделали нашу страну непобедимой (страница 3)
Хотя в петербургской академии в XVIII веке доминировали выходцы с Запада, немалую роль в научной жизни нашей страны в те годы сыграли и русские учёные. О них мы и поведем речь.
Андрей Нартов был совсем молод, когда его представили царю. С 16‐ти лет он трудился токарем в Московской школе математических и навигацких наук – и проявил себя как настоящий самородок простого происхождения. Скорее всего, он был сыном «посадского человека». Но ловко научился носить европейскую одежду и пышный парик. А главное – работал лучше, чем любой голландец или немец. Император назвал его «остропонятным». Пётр велел ему переехать в Петербург. Нартов стал работать в личной токарне императора – и снова проявил себя самым лучшим образом. Таких людей император уважал – инициативных, неуемных. Таким все по плечу. Он стал настоящим «птенцом гнезда Петрова».
Император направил его в путешествие по Европе. Нартов побывал в Англии, в Пруссии, в Голландии для «приобретения знаний в математике и механике». Впрочем, в университетах он не учился. Зато бывал на лучших фабриках и видел работу выдающихся мастеров. Но Нартов вовсе не был восхищенным гостем зарубежных технических мэтров. Он написал императору из Лондона: «Здесь таких токарных мастеров, которые превзошли российских мастеров, не нашёл; и чертежи махинам, которые ваше царское величество приказал здесь сделать, я мастерам казал и оные сделать по ним не могут». В этих словах – и гордость, и патриотизм. Русский мастер знал себе цену и никогда не сомневался в величии российской державы. Нартов обучал токарному делу прусского императора Фридриха-Вильгельма и президента Парижской академии наук Жана-Поля Биньона.
Когда он вернулся в Россию, Пётр вверил ему придворную токарню, которая располагалась по соседству с царским кабинетом. Пётр заходил в токарню почти каждый день, проводил там по многу часов и беседовал с Нартовым больше, чем с кем-либо из приближенных. Ведь самодержец любил часами коротать время за токарным станком, обсуждая с механиком тонкости этого непростого дела. Многие вельможи старались угодить Нартову, зная, как он близок к императору. Для таких как Нартов Пётр и создавал Академию, у истоков которой стоял великий механик. Первый русский академический деятель высокого ранга. Он не имел официального образования, но знал механику, как мало кто в мире.
В 1717 году Нартов изобрел и создал первый в мире токарно-винторезный станок с набором сменных зубчатых колёс. Этот станок освободил руки токарям! Он до сих пор хранится в коллекции Эрмитажа как наша технологическая святыня. Пройдет сто лет, прежде чем нечто подобное сконструирует англичанин Генри Модсли. Россия уже опережала Европу по части технических прорывов – как и мечтал Пётр. Другое дело, что и механиков, и инженеров у нас не хватало. Как не хватало учебных заведений. Нартов, работая в Академии, пытался решить и эту проблему. Его ученики трудились на лучших заводах и при дворе.
А Нартов не почивал на лаврах, работал неутомимо. В 1721 году его станок для нарезки зубчатых часовых колес и станок для вытачивания «плоских персонных фигур» обеспечили русским мастерам (прежде всего оружейникам) мировое лидерство в обработке материалов.
В 1722 году Нартов построил станок для сверления фонтанных труб для Петергофского парка. Участвовал в техническом обустройстве Кронштадта. А потом он представил Петру проект учреждения Академии художеств, к которому император отнесся всерьёз.
После смерти Петра его на полтора десятилетия отдалили от двора. Но потом вернули в Академию наук и художеств – заведовать учебным процессом в Токарной и Инструментальной палатах станкостроения, медальерного и токарного искусства. Но очень скоро его роль в Академии стала гораздо важнее. Он создал для артиллерии «инструмент математический с перспективною зрительною трубкою, с прочими к тому принадлежностями и ватерпасом для скорого наведения из батареи или с грунта земли по показанному месту в цель горизонтально и по олевации». Это изобретение получило мировое призвание. До Нартова механиков такого уровня в России, пожалуй, не было.
Нартов создал более 300 станков, среди которых – уникальные. Но нашёл время и для мемуаров, написал книгу «Достопамятные повествования и речи Петра Великого», которой пользовались сотни историков. Своего императора он не предавал никогда, и считал, что его недостаточно почитают соотечественники. В этом (да и во многом другом) он схож с великим Михайло Ломоносовым, которого, бывало, поддерживал. Нартов оказался даровитым организатором. Он досконально изучил работу, кажется, всех мастерских и заводов в России, чтобы отобрать лучшее для Академии.
Он умел постоять за себя, за русскую науку, не боялся выступать против немецкого засилья в академии, против тех иностранцев, для которых Россия стала не второй Родиной, а скорее дойной коровой. Хотя иногда и рубил сплеча, обижая заслуженных профессоров, но гораздо чаще бывал справедлив.
Недруги (а их у самородка хватало) считали Нартова сварливым интриганом – а он тратил на опыты собственные деньги. И, несмотря на приличное жалованье и скромный образ жизни, после смерти оставил долги…
Он всё-таки не был абсолютным самоучкой. Усердно глотал науки везде, где это было возможно. А сын «токаря Петра Великого» – Андрей Андреевич – стал настоящим учёным-энциклопедистом и тоже оставил след в истории Академии. Он был одним из основоположников отечественной минералогии, лесоводства, палеонтологии, интродукции растений, экономики сельского хозяйства – да ещё и «Историю» Геродота на русский язык перевел.
Одним из первых (а может быть, и первым) русским профессором и академиком был Василий Кириллович Тредиаковский – сын астраханского священника, с детства чувствовавший вкус к русской речи, к её музыкальности. Основоположник современного русского стихосложения, переводчик, филолог. А ещё – композитор. Ну, а по научному званию – профессор элоквенции, то есть красноречия, ораторского искусства. И устного, и письменного. Он был настоящим учёным, неутомимым. Всю жизнь, изучая словесность, историю, языки, пребывал в поиске нового.
Сохранилась легенда о встрече Василия Тредиаковского с Петром Великим в 1722 году в Астрахани в школе капуцинов. «Пётр Великий зашёл однажды в сие училище и велел представить себе лучших учеников. Между ними был Тредиаковский. Приподняв волосы на лбу его и пристально посмотрев на лицо юноши, государь произнёс: «Вечный труженик, а мастером никогда не будет! «» Последнюю фразу, вероятно, придумали недруги Тредиаковского, а, увидев в молодом ученике великого труженика, Пётр проявил неотразимую проницательность. Тредиаковский трудился всю жизнь, не зная роздыху.
Он учился в Сорбонне, был прилежным студентом. Там написал ностальгические стихи о Родине: «Россия мати! свет мой безмерный! Позволь то, чадо прошу твой верный…» Его вольный перевод старого французского романа «Езда в остров любви» на несколько лет стал самой популярной русской книгой, произвел настоящий фурор. Потому что там проза перемежалась со стихами Тредиаковского – и это были стихи о любви. Их стали женихи читать невестам.
Василий Кириллович стал придворным поэтом Анны Иоанновны, воспевал её и её приближенных. Некоторые из них обращались с поэтом и профессором грубовато – бывало, что и поколачивали. Его даже заставили принять участие в таком жестоком придворном развлечении как свадьба в ледяном доме. Он написал для этой шутовской свадьбы грубоватые (во вкусе заказчиков) стихи.
Правда, литературная слава Тредиаковского была недолгой: вскоре его затмили Ломоносов и Сумароков, с которыми он не ладил. И уже поэма «Телемахида», слишком тяжеловесная, вызывала насмешки любителей поэзии. Екатерина Великая даже ввела для своих придворных шуточное наказание: за употребление в разговоре иностранного словца полагалось выучить наизусть шесть стихов «Телемахиды». Задача, право, нелёгкая!
В 1748 году Тредиаковский издал фундаментальный и в то же время затейливо написанный труд – «Разговор российского человека с чужестранным об ортографии». Изложение законов русской речи в форме диалога, даже спора… Издал на свои средства. Несмотря на старания подвижника, Академия отказалась печатать эту книгу. Тредиаковский мечтал, чтобы работа его была доступна «понятию простых людей», для пользы которых он «наибольше трудился». В этой книге он открыл многие законы русского языка. Например, он первым разграничил букву и звук, «звон». Он требовал чистоты произношения, говорил о необходимости чтить правила языка, которые «не имеют никакого изъятия, толь они генеральны!»
«Засмеют вас впрах», – обещал россиянину чужестранец в диалоге Тредиаковского. «Я буду им ответствовать только молчанием», – отвечал россиянин, который, несомненно, был вторым «я» автора, знавшего немало незаслуженных упреков и гонений. Такой и была его судьба – совершать открытия и терпеть насмешки.
В тот день, когда Ломоносова и Тредиаковского произвели в профессора, Степан Петрович Крашенинников, сын петровского солдата-преображенца, стал адъюнктом Академии наук. ещё студентом он участвовал во 2‐й Камчатской экспедиции и проявил себя настоящим героем. Его заслуга – описание целебных теплых течений на реке Орон, описание реки Лены, составление рапортов о соляных источниках и слюдяных месторождениях на Байкале. Но он стремился дальше на Восток – туда, где опаснее. Стремился в неизвестность. Ведь о самом крупном российском полуострове – Камчатке – в то время наука почти ничего не знала.