Арсений Замостьянов – Александр Алехин. Судьба чемпиона (страница 75)
Счастье было полным. Эммануил много работал в Академии наук, выпустил книжку своих математических работ. Научная деятельность давала им возможность безбедно существовать. Шахматисты боготворили своего кумира. Квартира Эммануила и Марты стала заветным местом, куда были устремлены взоры всех русских любителей шахмат. Ласкеры много путешествовали по стране, часто навещали друзей на Западе. О том, что случилось в Германии, старались не вспоминать. Эммануил радовался счастью, как дитя. Вновь он построил дворцы и замки, на сей раз, казалось, не из кубиков. Кто знал, что судьба вновь подстерегает несчастную чету, готовит ей неожиданный удар.
Марта спустилась по лестнице метро, быстро вошла в прибывший вагон. Защемило сердце: жара, спешка! Молодой человек, увидев болезненную гримасу на лице старой женщины, уступил ей место. Марта села на скамейку, боль в сердце вскоре утихла. Поезд тронулся, наращивая скорость. Монотонные удары колес на стыках рельс становились все более частыми. Ту-ту, ту-ту, ту-ту, ту-ту, – стучали колеса. Это ее вина, что разрушилась новая счастливая жизнь в Москве. И нужно было всевластному провидению так все подстроить! В жаркий августовский вечер тридцать седьмого года – как раз три года назад – они вышли с Эммануилом на прогулку на бульвар вблизи дома. Был обычный московский вечер, в песке играли дети, престарелые мужчины и женщины отдыхали на скамейках, молодые пары гуляли по аллеям, взявшись за руки. Марта и Эммануил сели на скамью и отдыхали молчаливые, погруженные в свои думы.
– Вот так-то, моя дорогая! – прервал вдруг молчание Эммануил. – Мы стали с тобой совсем старыми. Тебе в ноябре будет семьдесят. Что ты хочешь на день рождения? Это особый день, и подарок должен быть особым.
Марте не нужно было долго медлить с ответом, все ее мысли в тот момент были об одном.
– Если нам позволяют деньги, – предложила Марта, – я хотела бы совершить путешествие в Чикаго.
Лучше бы она не произносила этих слов. Сколько раз потом жалела!
– Решено, – заключил Эммануил, и они стали мечтать о встрече с семьей дочери Марты от первого брака. В те дни дочь была с визитом в Амстердаме, можно было вместе совершить путешествие.
В октябре они покинули Москву, надеясь вернуться через четыре месяца. С собой захватили совсем маленький багаж, дав инструкции Юлии беречь рукописи Ласкера и любимый портрет цыганки. Кружным путем добирались до Амстердама, чтобы исключить всякую возможность столкнуться с гестапо. В семейном кругу переплыли океан. В порту Нью-Йорка Ласкера приняли настороженно – едет из Советского Союза!
– Как писать? Какой вы национальности? – спросил Ласкера встретивший его в порту репортер из «Вашингтон стар».
– Я немец по международным законам – родился в одной из областей Германии, – ответил экс-чемпион мира. – Сейчас – космополит, еврейский изгнанник. Принят Советским правительством, давшим мне известное положение в области математики при Московском университете.
Поезд замедлил ход и остановился. Марта посмотрела на часы. Оставалось пятнадцать минут и две остановки. Должна успеть. Только бы Эммануил не выкинул новый трюк, не вернулся бы домой. Вот двери вагона автоматически защелкнулись, и сотни людей вновь понеслись по гигантской кротовой дыре, прорытой под громадами небоскребов.
Ту-ту, ту-ту, – набирал скорость поезд. В Чикаго торжественно отметили семидесятилетие Марты. Вскоре после празднества Эммануил должен был поехать в Нью-Йорк давать сеанс одновременной игры. Марта отправилась с ним – ведь он так любит, когда они путешествуют вместе! В Нью-Йорке, она заболела гриппом, потом началось осложнение на сердце. Пришлось лечь в больницу. Отъезд в Москву сперва отложили, а при выписке из госпиталя врачи совсем запретили ей длительные путешествия. Ласкер был вынужден остаться в Нью-Йорке. После материального благополучия и спокойной работы в Москве ему пришлось вновь бороться за жизнь. У него, правда, было много друзей в Америке, но что они могли сделать. Не нужны были здесь его философские работы, не находили применения математические книжки. В Америку лучше приезжать с книжками… чековыми!
Поезд опять остановился. «Успею, целых одиннадцать минут осталось», – прикинула Марта. И вот вновь она мчится вперед. «Так и жизнь наша с Эммануилом в последние годы, – подумала Марта. – Летим куда-то, никак не можем остановиться. Эммануил богат планами, идеями, но… у него нет денег. И носится он по жаре, чтобы заработать десяток-другой долларов. При его ли способностях, положении, известности вести битву за повседневное пропитание?! В семьдесят два года!»
Слава богу, последняя остановка. Марта вышла из вагона и нашла по указателям дорогу к железнодорожной платформе. Поезд на Бостон стоял готовый к отправлению. Пройдя от окна к окну почти все вагоны, Марта в одном из купе нашла мужа. Эммануил спокойно сидел на мягком сиденье и курил сигару. Увидев жену, он сделал удивленное лицо и вышел на платформу.
– Ты чего?! – спросил Ласкер жену.
– Господи, ну долго ты будешь так поступать?! – воскликнула уставшая, близкая к слезам Марта.
– Что я сделал? – не понимал Эммануил.
– И ты еще опрашиваешь! Уехал без пиджака, забыл деньги.
– Они мне не нужны. Я имел достаточно денег в карманах брюк, чтобы купить билет до Бостона.
– А потом?
– Потом я получу гонорар, и опять буду иметь деньги.
– Но как ты мог появиться на публичном представлении в одной рубашке с короткими рукавами? – Возмущалась Марта.
– А почему нет? – развел руками Ласкер. – Жаркий день. Потом я смог бы одолжить у кого-нибудь пиджак. Это же не отразится на качестве партий, сыгранных в сеансе.
Что поделаешь?! Он всегда умеет найти логичное объяснение и оправдает свой самый нелепый поступок…
Ласкер медленно шагал от доски к доске внутри огромного прямоугольника столов. Одна доска, вторая, белые и черные квадраты, ладьи, слоны, пешки… Вот он пожертвовал ферзя – противник отпрянул назад в изумлении. «Еще одна партия кончена, – отметил про себя Ласкер. – Жертва неизбежно ведет к мату». Он шагнул к следующей партия, здесь его король был в опасном положении. «Нужно разменять ферзей», – решил сеансер и стал искать способа это сделать. Но не нашел и сделал безразличный ход ладьей. «Противник сам найдет возможность ошибиться», – решил Ласкер и отошел в сторону. Вот он уже склонился над третьей доской. Секундное размышление, взмах руки – и ход сделан. Теперь следующая партия. Шах, размен ладей, еще один шах. Дальше, дальше. Шахматные доски, бело-черные квадраты. Сорок досок! Бесконечное множество ладей, слонов, пешек…
«Где еще увидишь такое зрелище, как сеанс одновременной игры в шахматы?» – рассуждал на ходу Ласкер. Он давно уже привык, автоматически делая ходы на досках, размышлять в то же время совсем о ином. Разве в других областях человеческой деятельности виртуозам не случается поступать так же? Бывает, что и пианист думает о своих житейских заботах, исполняя труднейшие сонаты. – Сеанс – это цирковой номер: один сражается против сорока человек. Смешно представить себе, например, борца или боксера – пусть гиганта, – отражающего нападение сразу сорока противников. Игра гроссмейстера в сеансе ошеломляет человека неискушенного. Он останавливается изумленный, не понимая, как может человек делать подобное».
«К сожалению, – продолжал рассуждать сеансер, только что забрав черного слона, неосторожно подставленного под бой одним из противников, – люди забыли, какого труда это выступление требует от гроссмейстера. Сколько нервной нагрузки, чисто физических сил. Сорок досок, расстояние между ними – метр, партия длится примерно пятьдесят ходов. Значит, получается, – быстро подсчитал Ласкер, – два километра медленной ходьбы. Пятьдесят кругов, не говоря уже о нагрузке на мозг, две тысячи раз нужно нагнуться к доскам, столько же сделать взмахов рукой и передвинуть фигуры».
Ласкер тут же вспомнил: москвич Николай Рюмин, больной туберкулезом, жаловался ему, что труднее всего для него делать именно эти две тысячи движений руки!
Сделав еще два круга, Ласкер в середине третьего вдруг в изнеможении остановился около одной из досок. Опять! Слишком часты стали в последнее время эти приступы. Язык немел, терял чувствительность и будто разбухал до невероятных размеров, заполняя весь рот. Перед глазами все кружилось с каждой минутой сильнее и сильнее. В бесконечных комбинациях повторялись белые и черные квадраты, белые и черные фигурки, белые и черные лица. «Откуда могут быть черные лица?» – на миг подумал Ласкер, но тут же сообразил: он же в Америке, в сеансе играют два негра.
«Только не подавай вида! – сам себе приказал Ласкер. – Стой над доской, будто ищешь лучший ход. Ты ведь имеешь право думать, сколько хочешь. А то дойдет до Марты, переполошится, поведет к доктору. А главное, запретит давать сеансы. Чем тогда будем жить?» Через минуту ему стало немного легче. Сделав ход на доске, он пошел к столику в центре зала, сел на стул. После двухчасового хождения от доски к доске было приятно посидеть, в ногах разлилась истома от долгожданного отдыха. Ласкер выпил стакан холодного лимонада, предупредительно поставленного на столик организаторами сеанса. Из кармана пиджака, висевшего на спинке стула, вынул носовой платок и вытер потное лицо. «Зря расстраивалась Марта, – мелькнула мысль. – Говорил, пиджак не нужен. Еще бы: в такую жару – и в пиджаке!»