Арсений Кораблев – Путь, которого не было (страница 3)
– Была, – коротко бросила Лена. – Сначала металась, как ты, наверное. Потом поняла, что бег по кругу. Стала наблюдать. Изучать правила.– А что было до этого? У тебя была своя тропа?
– Первое ты уже знаешь. Второе… – она помедлила, и в её глазах мелькнула тень. – Второе гласит: когда ты не один, мир становится сложнее. И опаснее.– И какие они?
– Потому что он реагирует не на одного, а на двоих. На ваши общие страхи. Общие воспоминания. Общие кошмары. Он их… материализует.– Почему?
– …нам может встретиться что-то из моего прошлого. Или из твоего. Или, что хуже всего, гибрид. Уродливый сплав двух нерешённых проблем. Я это видела. Однажды встретила другого путника. Недалеко отсюда. Мы пошли вместе. И… – она оборвала, резко встав. – Неважно. Тропа зовёт. Решай, новенький. Идти со мной или ждать, пока твоя тропа, может, когда-нибудь, снова отделится. Но ждать здесь можно вечно.Артём почувствовал холодок по спине. – То есть, если мы пойдём вместе…
Она сделала шаг по объединённой тропе, которая вела в туманную, неясную даль. Артём видел её спину – прямую, но какой-то обречённо-упрямой. Она была одинока. Как и он. Но её одиночество было выстраданным, привычным, почти профессиональным.
«Иди туда, где страшно», – вспомнились слова первого проводника.
Быть одному было страшно. Идти с незнакомкой в мир, где правила становятся ещё опаснее, – было страшнее вдвойне. Значит, это был правильный путь.
– Я иду с тобой, – сказал Артём, поднимаясь.
– Тогда держись. И запомни: здесь слова имеют вес. Буквально. Не болтай лишнего. Думай, прежде чем что-то сказать вслух. Особенно о прошлом.Лена обернулась, и в её взгляде он не увидел ни благодарности, ни облегчения. Лишь лёгкую, почти незаметную искорку уважения.
Они пошли. Две тропы, слившись, стали шире, но и неустойчивее. Свет под ногами переливался разными оттенками – где-то холодным синим (его оттенок одиночества?), где-то тёплым, но выгоревшим жёлтым (её цвет усталой решимости?).
Шли молча. Артём чувствовал, как его разрывчатый внутренний диалог теперь накладывается на тихое, интенсивное молчание Лены. Это создавало странный резонанс.
Через некоторое время Лена без предупреждения остановилась и подняла руку. Впереди, прямо на тропе, воздух начал мерцать и сгущаться. Из ничего стали проявляться очертания… офисного кресла? Нет, это было похоже на огромное, бархатное кресло-трон, но спинка его была неестественно прямой, а подлокотники – острыми, как лезвия. Вокруг него в воздухе висели, словно мушки, полупрозрачные листки бумаги с безупречным готическим шрифтом.
– Моё, – тихо, сквозь зубы, сказала Лена. – Не трогай. Не двигайся. Просто смотри.
Из тени за креслом вышла фигура. Это была Лена. Точная её копия, но… идеальная. Волосы уложены безукоризненно, одежда – строгий, безупречный костюм, поза – уверенная, властная. Но лицо у этой идеальной Лены было каменным, без единой морщинки, без проблеска жизни в глазах. Это была статуя из самого чёрного мрамора.
– Отчёт, – произнесла статуя ледяным голосом, который, однако, был голосом Лены. – Ты снова не уложилась в идеальные параметры. Твоя эмоциональная эффективность на 12,7% ниже оптимальной. Твоё решение идти с неопытным субъектом повышает риски на 38%. Это недопустимо.
– Я знаю, – просто сказала она.Настоящая Лена стояла, сжав кулаки, но её взгляд был направлен не на статую, а куда-то в пустоту рядом.
– «Знаю» – недостаточно, – отрезала статуя. – Требуется безупречность. Всегда. В каждом шаге. В каждом решении. Ты позволяешь слабости говорить. Ты позволяешь сомнениям останавливать тебя. Посмотри на него, – мраморная рука показала на Артёма. – Эмоциональная неустойчивость. Нерешённые базовые конфликты. Он замедлит тебя. Он сделает тебя уязвимой.
– Он… живой, – выдавила из себя Лена. И это прозвучало не как оправдание, а как самое важное, что она могла сказать.
– Жизнь – не критерий эффективности. Только результат. Безупречный результат. Или ничего.Статуя-перфекционистка склонила голову.
Видение начало таять. Кресло, бумаги, ледяная копия – всё это рассыпалось на светящуюся пыль, которая тут же была поглощена тропой. Воздух снова стал прозрачным.
– Это они. Мои главные тени. Комитет по Безупречности. Внутренний, – она попыталась шутить, но голос сорвался. – Встречаю их каждый раз, когда делаю выбор, который… который не просчитан на сто ходов вперёд. Который сделан по велению души, а не логики.Лена глубоко, с дрожью, вдохнула. Она не смотрела на Артёма.
– И… что с ними делать? – осторожно спросил Артём.
– Пережить, – просто ответила Лена. Она наконец повернулась к нему, и в её глазах стояли непролитые слёзы. – Просто стоять и слушать их бред. И помнить, что они – часть меня, но не вся я. Самое трудное – не поверить им. Особенно когда они говорят правду. – Она посмотрела на него. – Они правы насчёт рисков. Я действительно могу тебя подвести. И ты меня.
– Может, не «подвести», – сказал он медленно, подбирая слова. – А… нести риски вместе. Если твои безупречные тени считают риски, то они должны учесть и новый фактор: теперь нас двое. А не один. Это меняет расчёты.Артём задумался. Он вспомнил свою Тень – жалкую, застрявшую. И эту – мощную, неумолимую, идеальную в своём бесчувствии. Какая страшнее?
– О, Боже. Ты пытаешься использовать логику Перфекционистов против них самих. Это… гениально и безнадёжно. – Она вытерла глаза тыльной стороной ладони. – Ладно, новенький. Ты доказал, что не совсем балласт. Пошли. Пока Комитет не собрался на экстренное заседание по поводу твоего «неоптимального» предложения.Лена уставилась на него, будто увидела впервые. Потом неожиданно хрипло рассмеялась. Звук был некрасивым, скомканным, но абсолютно настоящим.
Они снова пошли. Но теперь между ними висела не просто неловкость, а нечто большее. Общая тайна. Общая уязвимость. Артём увидел, что его попутчик – не проводник и не воин. Она – такая же раненая душа, застрявшая в лабиринте самой себя. Но она сражается. И он только что увидел, с чем.
Через несколько сотен шагов тропа снова начала меняться. Пейзаж по краям стал проявляться чётче. Появились силуэты деревьев, но это были не деревья – это были застывшие в крике окаменевшие языки пламени. Воздух запахло озоном и чем-то горьким, приторным – запахом страха, знакомым Артёму до слёз.
– Чувствуешь? Это уже не моё. И не полностью твоё. Это… переходное. Гибрид. Готовься.Лена насторожилась.
Из мира теней-факелов впереди на тропу выкатился мяч. Обычный детский резиновый мяч, полосатый. Он подпрыгнул пару раз со звонким, слишком громким стуком и покатился к ним.
Лена замерла. Артём почувствовал, как у него перехватило дыхание. В этом мяче было что-то невыразимо чужое и знакомое одновременно.
Мяч остановился в метре от них. И из него, как из куклы-неваляшки, медпенно, с противным хрустом, стал «вырастать» силуэт. Сначала ноги в коротких штанишках, потом туловище в майке, потом голова… Голова была крупной, не по размеру тела. И на ней не было лица. Только огромная, от уха до уха, улыбка, нарисованная ярко-красным. Без глаз, без носа. Просто улыбка.
Существо подняло руку и помахало им, поворачивая голову то к Артёму, то к Лене.
– Это… что? – прошептал Артём, чувствуя, как холодеют пальцы.
– Наше общее, – так же тихо ответила Лена. Её лицо было белым как полотно. – Детский страх. Моя… моя безупречность, выросшая из страха не угодить, не соответствовать. И твой… твой страх чего? Скажи, не думай!
– Одиночества, – выдохнул он. – Страх, что со мной не захотят играть. Что я не такой, как все. Что я буду один.Артём сглотнул. Глядя на это существо с улыбкой-западнёй, он вдруг понял.
Существо с улыбкой закивало своей большой головой, будто радуясь, что его узнали. Затем оно подняло обе руки и щёлкнуло пальцами.
Мир вокруг взорвался красками. Тропа исчезла. Они стояли посреди гигантской, абсурдной детской комнаты. Стены были раскрашены в яркие, кислотные цвета, на полу валялись игрушки – но все они были сломаны: у куклы не было головы, машинка лежала перевёрнутой с оторванными колёсами, плюшевый мишка был распорот, и из него торчала серая вата. И со всех стен, с потолка, на них смотрели десятки нарисованных глаз. И все они плакали чёрными слезами.
А в центре комнаты, на корточках, спиной к ним, сидело двое детей. Мальчик и девочка. Они что-то строили из кубиков. Но кубики были скользкими от крови, и башня постоянно рушилась.
– Надо стараться лучше! – кричала девочка (голос Лены, но тонкий, испуганный). – Надо быть идеальной! Тогда тебя будут любить! Тогда с тобой будут играть!– Не получается! – плакал мальчик (это был голос Артёма в семь лет). – У меня никогда не получается! Со мной никто не дружит!
Это было слияние их самых глубоких, детских ран. Их общий кошмар, рождённый из двух разных страданий.
– ПРАВИЛО ДЛЯ ДВОИХ, – проскрипело оно голосом, в котором смешались скрип качелей и стук метронома. – ЧТОБЫ ПРОЙТИ, ОТДАЙТЕ МНЕ СВОЙ СТРАХ. ТОТ, КОТОРОГО БОЛЬШЕ НЕТ. ОТДАЙТЕ ЕГО ИМЯ.Существо с нарисованной улыбкой появилось между детьми. Оно положило им на головы свои безликие ладони.
– Оно хочет, чтобы мы признали, от чего уже избавились. Частично. Назвали это. Вслух. Для другого.Лена взглянула на Артёма. В её глазах был ужас, но и понимание.