Арсений Гончуков – Доказательство человека. Роман в новеллах (страница 2)
– Ты умница у меня! – сказала старушка.
– Я знаю, моя любовь! – сказал дед, и они засмеялись.
Вдруг наступила тишина. Но музыка не включалась. Вася продолжал стоять, чувствуя, как остывает пот на спине, под мышками и ветер становится как будто прохладней. В просветах между деревьями было уже светло, розовый сменился белым золотом. Лес ждал – вот-вот вспыхнет солнце.
Василий стоял долго, сквозь затихшие наушники он начал различать пение птиц. Наконец развернулся и зашагал назад – бегать расхотелось. Музыку не включил, надоела. Пробежка сегодня не задалась.
И тут шаркнуло сверху. Так, что дернул головой, – показалось, это не в ушах, а на улице. Снова подрагивающий, но настойчивый стариковский голос:
– Внук.
Вася чуть не споткнулся.
– Или внучка. Я здесь…
Вася остановился и зачем-то посмотрел по сторонам. Вокруг – никого.
– Я не знаю, кто ты, но надеюсь, кто-то из наших, моих, потомков Чагина… Меня зовут Никита Сергеевич Чагин. Я родился в 2943 году, умер в 3021-м…
Вася вновь осмотрелся, как будто кто-то мог услышать в его наушниках голос деда, звучащий из глубины уходящего века.
– Не стоит тревожиться, это всего лишь запись, которую я сделал и оставил в архиве нашего домашнего сервера… С таймером доступа через 50 лет, на всякий случай…
Голос затих, но Вася слышал, что запись идет, дед здесь и просто сделал паузу, не решаясь говорить, собираясь с мыслями.
– Я просто хотел рассказать, предупредить… что однажды… родной сын может отказать собственным родителям в Процедуре. Или как вы теперь это называете? Может быть, просто – обсчет, оцифровка? Неважно. Отказать в жизни. Отказать в бессмертии. Отказать в дальнейшем существовании отцу, умирающему от рака… Родной сын! Как такое возможно? Как так получается, что убеждения и принципы сына становятся приговором родителям? Как?! Дикость! Но в нашей семье такое случилось… Я просто хотел про это рассказать… Остаться на домашнем сервере, вернуться и рассказать. Нет, я не обвиняю Данилу, нет. Он работал на государство, он был резко против новых технологий – и цифровой криологии, и сетевых долгожителей, и тем более Процедуры… Но мы-то нет! Нет! Мы хотели жить! Тем более я знаю, что придет время, когда Процедура станет недорогой, быстрой, рядовой операцией, как очистка ультразвуком зубного налета… Ты, внук или внучка, кто это слушает, я абсолютно уверен, понимаешь, о чем я…
Вася услышал резкий шорох и повернул голову. Но это дед смеялся в наушнике:
– Вот так, нажаловался на сына! Ха-ха! Нажаловался злобный дед! Ну а что делать? Я, конечно, организовал нам с бабушкой Процедуру, есть у меня хорошие знакомые… И мы благополучно отбыли в хранилище… А здесь просто оставлю привет. Мы с бабкой, если что, там. Можете найти нас по голосовому ай-ди. Вдруг кто-то из внучков не будет таким упертым, как Даня? Ха-ха! Нет, я серьезно!
Снова смех, и затем короткое:
– Прощай! Увидимся!
И запись отключилась. И вновь потекла музыка. Вася отключил ее. И только после этого заметил, что бежит, небыстро и легко, как на автопилоте. Вася, конечно, знал, читал про те времена, когда людей буквально свело с ума открытие первых не слишком надежных способов оцифровки сознания, человеческой личности… Много десятилетий новая процедура была необычайно популярна во всем мире. Цифровые кладбища, соцсети для мертвых, целые города и государства в стремительно разрастающемся, как его окрестили, глобальном Morternet’е… Каждая семья упорно копила, откладывая на загробную жизнь, на жизнь цифровую, бесплотную, бесконечную… Это стоило немалых денег.
Вася бежал и думал: жаль, наверное, что те смелые, хотя и сомнительные технологии давно запрещены, серверы и города уничтожены, а за попытку незаконной оцифровки сознания можно получить десять лет тюрьмы. Если ты, конечно, не сотрудник какой-нибудь секретной военной лаборатории.
– Жаль, жаль, – выдохнул Вася, – голос у деда прикольный, родной такой, как будто сто лет знакомый…
Василий вдруг почувствовал, будто его похлопали по плечу. Он резко остановился, обернулся, и его ударили – беззастенчиво, в полную силу сзади бил вырвавшийся на свободу первый луч солнца. Стремительно наступало утро. Мокрый после ночи лес горел золотым фейерверком.
3. В темной комнате
– Слушай, ощущения, конечно, очень странные, – сказал он негромко.
– А что ты чувствуешь? – спросила она.
– Блин, хороший вопрос…
– В смысле? Почему для тебя это… сложный вопрос? Что ты чувствуешь?
– Я пока не понимаю, что я чувствую. Не знаю.
Они помолчали.
– Когда сможешь рассказать, как это, расскажи, пожалуйста… Мне интересно… Я подожду.
– Да нет. Все нормально. Просто… Что я чувствую… Сейчас сформулирую.
Он замолчал. Она ждала минуту, две, три, но он не возвращался, ей стало тревожно.
– Ну, как ты? Отдохнул?
– А-ха-ха-ха! – засмеялся он громко. – Вот теперь я точно смогу отдохнуть!
– Да уж!.. – она улыбнулась.
– Да уж… – он затих.
Они замолчали. Молчали долго.
– Так хочется тебя обнять… – прошептала она жалобно.
Он не ответил.
– Ты здесь? – спросил он.
– Да, я тут, ты же меня видишь, – ответила.
– Вижу… Тоже странное ощущение.
– Ты… сформулировал?
– Нет еще… Пытаюсь понять. Сориентироваться…
– Я не тороплю. Мне самой еще… – она улыбнулась, нервно засмеялась.
– Да уж… тебе тоже надо привыкнуть. Ко мне такому… Но…
Он осекся. Они помолчали.
– …меня сделают видимым, и будет легче.
– Да, да, конечно… Конечно… легче…
– Ну не совсем, конечно… – он ухмыльнулся.
– Ничего! Ничего! Милый! Мы привыкнем! – она улыбнулась, сделала движение рукой, словно хотела прикоснуться к нему.
Они замолчали. Столбики индикатора звука на экране монитора сложились, оставив внизу пару неподвижных зеленых черточек. И вдруг снова взлетели вверх.
– Зря ты сказала про объятия. Я вот тоже хочу тебя… поцеловать! – произнес он с издевкой.
– Все будет, все будет, милый, ты привыкнешь! Мы привыкнем! А потом…
– Ага, потом! – он перебил ее.
– Да. Правда, – сказала спокойно.
– Конечно. Потом. – Взял себя в руки. – Но не говори мне ничего про объятия… Хорошо?
– Прости.
– Странность в том, что чувствуешь себя совершенно голым, – он сказал тихо, серьезно.
– Голым? – растерялась она.
– Ну то есть… Голым, в смысле открытым со всех сторон. Но не очень понятно, где ты… Когда ты голый, ты ощущаешь кожей воздух, как-то чувствуешь пространство…
– Как ты красиво говоришь, я так люб… – воскликнула она.
– Да, – оборвал ее и продолжил: – А сейчас я как будто голый, но даже этого я не могу почувствовать. Понимаешь? Как будто заперт в темной комнате. В безвоздушном и бестактильном помещении, где ничего не могу ощутить, потрогать, увидеть…
– Но ты же слышишь меня!
– Да. Слышу тебя… Слава богу…