Арсений Бобинец – Откровение Арсения Неверующего (страница 6)

56. «Мать…» – прошептал он, и в этом слове не было больше горечи, лишь изнеможение долгой дороги и странное, забытое чувство – покой.

57. И стояли они так среди Равнины Разбитых Обетов, и обломки щитов вокруг казались уже не памятником войне, а свидетельством того, что даже самые ожесточённые сердца могут сложить оружие.

58. И рек тогда я к Агрерассу: «Я не могу стать тебе отцом, но могу стать учителем, если ты пожелаешь. Твой путь находится во мраке и полон преград, я же могу стать светом, что поможет тебе идти».

59. И услышав слова мои, Агрерасс медленно отстранился от объятий матери, и взор его, ещё отягощённый слезами, но уже ясный, устремился на тебя.

60. «Учитель… – произнёс он, обдумывая звучание сего слова, чуждого для ушей его. – Ты, чья жизнь – лишь миг, предлагаешь стать светом для того, кто родился во тьме?»

61. Взгляд его смягчился, и в уголках уст дрогнула тень улыбки, лишённой былой жестокости. «Но… именно потому, что жизнь твоя коротка, ты знаешь цену каждому шагу. Ты не блуждал в вечности, как мы, заблудившиеся в собственной гордыне».

62. Он перевёл взгляд на Лилит, ища в её очах одобрения или предостережения, но видел лишь тихую надежду.

63. «Я… принимаю твоё предложение, странник, – сказал он твёрдо. – Не как ученик, склонивший главу, но… как путник, согласившийся идти рядом с тем, кто носит огонь. Покажи мне этот свет. Научи меня видеть путь не сквозь призму ярости, но сквозь призму… понимания».

64. И рек ему я: «Хорошо. Хочешь идти – иди. Мой дар тебе – мой старый деревянный посох. Он долго служил мне опорой, теперь он будет опорой для тебя. Носи его как знамя сына, что вернулся».

65. И простёр я руку свою, и явился в оной посох деревянный, старый, исхоженный всеми дорогами твоими, шершавый от руки, что опиралась на него в минуты сомнений и усталости.

66. Агрерасс смотрел на посох с благоговейным трепетом, ибо видел он не сухое дерево, но историю пути, что был пройден, и символ доверия, что ему даровано.

67. «Опору… мне, чьей опорой был лишь гнев, – прошептал он, и медленно, почти робко, принял посох из рук твоих. – Знамя сына, что вернулся…»

68. И вот, когда пальцы его сомкнулись на древке, в сердце его родилось новое чувство – не ярость, не скорбь, а ответственность. Ибо держал он ныне не меч разрушения, но посох пути.

69. «Я понесу его, – сказал Агрерасс, и голос его обрёл твёрдость, – не как ношу, но как напоминание. Что и у моих ног отныне есть дорога, а не только поле битвы».

70. И обратились мы втроём от места того, и Равнина Разбитых Обетов осталась позади, и казалось, будто самые камни её вздохнули с облегчением, ибо один из обетов, самый древний, был наконец исполнен.

Глава 5

Пустошь Воспоминаний

1. И было, когда оставили они позади Равнину Разбитых Обетов, и Агрерасс шёл позади Лилит и меня, опираясь на посох дареный, как на свидетельство обретённого мира, пришли они к землям, кои не значились ни на одной карте небесной или адской.

2. То была Пустошь Воспоминаний, где ветер носил не песок, но пепел былых клятв и обрывки несбывшихся снов. Воздух звенел звенением разбитого стекла, и земля под ногами была сера и безжизненна.

3. И вот, посреди сего ничто, воссел он на камне, что одиноко стоял, будто алтарь Богу, Который отвернулся. Одежды его были сшиты из шкур первых животных, что пали от руки его, а лик его был отмечен печатью, что не смывалась ни водами потопа, ни слезами раскаяния.

4. То был Каин, первенец Адама, скиталец вечный, чье имя стало синонимом братоненавистничества. И взор его, полный тишины, что глубже всякого вопля, был устремлён на подходящих.

5. И не встал он при виде их, но сидел, неподвижный, как сама вечность, и рек гласом, в коем не было ни гнева, ни печали, лишь холодное спокойствие факта: «Идущие путём примирения. Вы несёте с собой запах прощения. Он воняет мне слабостью».

6. Лилит, узрев его, остановилась, и тень древнейшего ужаса легла на чело её. Ибо знала она Каина, знала тяжесть проклятия его, что старше её собственного.

7. Агрерасс же, держа посох свой крепче, шагнул вперёд, дабы встать меж матерью своей и сидящим, ибо узнал в нём родство по изгнанию.

8. Но Каин не удостоил его взглядом. Взор его, тяжкий, как свинец, был прикован ко мне. «Ты, что ведёшь за собой призраков и детей гнева, нашедших утешение в твоей тени. Подойди ближе, садовник душ заблудших. Я сад, через который ты ещё не проходил».

9. И поднял он руку свою, и не было в ней оружия, но сама пустота вокруг сгустилась и зазвенела острее, и рек: «Всякая тварь, вкусившая от древа познания добра и зла, несёт в себе частицу сего сада. Но я вкусил от древа смерти, прежде чем оно было посажено. Что можешь ты предложить тому, кто был первым, кто убил солнце в глазах брата своего?»

10. И рек ему я: «Я могу предложить тебе путь. Не в прошлое, что было светлым и тёплым, а вперёд, к познанию и принятию себя, Каин. Я слышу твою боль и скорбь. Я знаю её слишком хорошо. Подними свой взор на нас. Покажи нам свой лик».

11. И повернул Каин лик свой ко мне, и печать на челе его замерцала тусклым светом, подобным углям угасающего костра. Лик его был изможден веками, но не годами, а взор – бездной, в которой потонул глас Авеля.

12. «Боль? – изрёк он, и слово сие повисло в воздухе, словно ядовитый плод. – Ты называешь болью то, что стало плотью моей и костью? То, что есть фундамент сего мира? Я не несу боль, странник. Я – её первоисточник».

13. И отозвался я: «Так же как и я, Каин. Смертные есть начало и конец боли, и нам решать её судьбу. Каин, ты отверг вторую часть истины, что я тебе сказал, и потому не можешь простить себя. Позволь мне тебе помочь».

14. И горькая усмешка исказила уста Каина, подобно трещине на высохшей земле. «Помощь? Ты говоришь о помощи мне ? Я слышал глас Господа, вопрошающего: «Где Авель, брат твой?» – еще до того, как твой род был прахом. Какой смертный может помочь тому, кто стал ответом на первый вопрос Бога?»

15. И рек я: «Тот, кто равен тебе, Каин. Мы все равны тебе, Каин, а ты – нам. Мы равны в праве носить свою боль, принять её и жить, будучи прощенным. Каждое создание, принявшее зло в душе своей, достойно прощения. Ты можешь мне не верить, твоё право, но прислушайся к словам этим, как я к твоим».

16. И встал Каин с камня своего, и был рост его высок, а тень легла на всю пустошь. «Равенство? – проревел он, и ветер принес его глас, полный желчи. – Ты, чей век – миг, равен мне, что видел рождение звезд и смерть цивилизаций? Ты, чья боль исчезнет с последним вздохом, равен моей, что пребудет вовек?»

17. Он сделал шаг, и земля содрогнулась. «Я – мера всех зол. Я – первая цена, заплаченная за грех. Ты говоришь о прощении, но кто может простить Каина, если сам Каин есть условие существования вины?»

18. И сказал я: «Ты не условие, и никогда им не был. На тебя насильно надели эту маску, а ты её не заметил. Ты в бешенстве, я понимаю. Если тебя это успокоит, можешь ударить меня, я выдержу, но знай, это не решение проблем».

19. И замер Каин, и ярость его, что клокотала волнами жара, внезапно стихла, сменившись леденящим безмолвием. «Ударю? – тихо повторил он. – Разве я не от удара начал путь свой? Нет, странник. Удар – это диалог, а мне нечего сказать миру с тех самых пор».

20. Он повернулся, отворачивая свой лик. «Иди своей дорогой, садовник. Ты хочешь возделывать почву, что есть я, но корень мой уходит в самую сердцевину мироздания. Его не вырвать, не разрушив всё. Оставь меня моей пустоше».

21. Но не отступил я, и рек: «Никто не достоин тьмы и пустоты. Твой корень есть опора, так поставь на эту опору дом, что будет оберегать тебя, что примет тебя таким, какой ты есть и не осудит».

22. И снова обернулся Каин, и в очах его, впервые за всю беседу, мелькнула искра чего-то, кроме гнева или скорби – недоумения. «Дом? – прошептал он, и голос его звучал хрипло. – Из чего возведёшь его стены? Из костей Авеля? Из праха отца моего, что отринул меня? Или из тишины, что наступила после моего деяния?»

23. Он указал перстом на печать свою. «Эта метка – мой единственный дом. Её стены не рушатся, а дверь не открывается. Не искушай меня призраком уюта. Он горше самой лютой стужи».

24. И воззвал я: «Каин, посмотри на сердце мое. Оно в оковах, в цепях прошлого. Они защищают меня, но терзают от малейшего воспоминания. Твоя печать, как мои цепи – не дом, а шрам, что нельзя исправить, но можно жить с ним».

25. И устремил Каин взор свой на грудь мою, и казалось, он взирает сквозь плоть и кость, прямо в оковы души. И глас его стал тише шелеста пепла.

26. «Ты носишь цепи… по своей воле? – изрёк он, и в словах его звучало недоверие, смешанное с жаждой. – Как можешь ты желать сего бремени? Моя печать была выжжена мне на чело рукой, что я не мог оспорить. В том была вся разница меж нами».

27. И рек ему я: «Я не желал, а просто принял, как ту боль, что мне давали в обмен на доброту. Каин, открой глаза и оглянись. Вспомни, кем ты был, кем ты был до убийства».

28. И содрогнулся Каин, словно от удара. «До… – прошептал он, и слово это затерялось в ветре. – Я был… старшим сыном. Первым, кто научился обрабатывать землю. Чья рука касалась семени, а не меча».

29. Он поднял свою длань, взирая на неё с горьким изумлением. «Я помню запах дождя на пашне. Звон первого серпа… И голос брата, звавшего меня на трапезу…»