Арсеньева Елена – Проклятие Гиацинтов (страница 5)
Вся деревня знала, что дядя Евгений покрыл преступление, и вся деревня его за это уважала. Жена его, поблядушка, да и прадед, если на то пошло, были чужие, заволжские, левобережные, а бабка и сам дядя Евгений – свои до мозга костей: здесь, в Правобережной, родились, здесь выросли, здесь и похоронены будут на своем кладбище, возле церкви Матушки-Троеручницы…
Левобережных отчего-то испокон веков увозили хоронить за Волгу. Туда отвезли и прадеда, а поблядушка, с которой дядя Евгений мигом оформил развод, сама уехала.
Между тем, пока Лерон размышляла, бабка продолжала рассказывать про Белую полоску (Берег Слоновой Кости тож) и каменье херь.
Если отыщет сие каменье девка-невеста, жди скандала после первой брачной ночи: непременно распочатой окажется. Конечно, она начнет плакать-кричать, мол, не было у меня никого, мол, не давала никому, и это правда: не она виновна – каменье херь!
Коли наткнется на оное каменье мужняя жена, то вскоре забеременеет и родит, однако сын али дочь окажется ни в мать, ни в отца, а либо в соседа, либо вовсе в какого-нибудь проезжего молодца. И напрасно женка станет бить себя в белые груди, доказывая, что ни-ни-ни – ни сном, ни духом не допускала греха: никто ей не поверит. А зря, ибо виновница случившегося не она, а каменье херь.
– Ну и словечко! – хохотнул городской. – И на что ж это каменье херь похоже?
– А сам не догадываешься? – спокойно вопросила бабуля.
– Неужели на… хм-хм?.. – Городской смущенно запнулся.
– Во-во, – сказала бабуля. – На енто самое, что у мужика в штанах свернувшись лежит да знай ждет своего часу, чтобы баб во грех ввести. Величины каменье бывает разной: какое – в вершок, какое – в пядь, но, сам понимаешь, дело не в размере…
– …а в технике, – ляпнул городской что-то непонятное.
– Это уж точно, – хмыкнула бабуля, которая, похоже, его превосходно поняла. – Большую херь найдешь или малую – конец один, и не шибко хороший. Теперь ты знаешь, почему у нас Белую полоску Берегом Слоновой Кости зовут и почему туда никто ходить не любит. Вот разве что вы, приезжие, лезете туда, будто для вас там медом намазано… Даже какие-то студенты, помню, приезжали, легенду про Слона записывали, говорят, это местный фольклор, даже книжку прислать обещали, в которой этот фольклор, значит, напечатают, да так и не прислали. Не то забыли, не то сказали им, чтоб книжку не похабили…
– А вот интересно, из чужих кто-нибудь находил каменье херь? – задумчиво спросил городской. – И действует ли она на них так же, как на местных?
– Сие, милочек, мне неведомо, – с сожалением промолвила бабуля. – Вот разве ты расскажешь через годок-другой, что с тобой приключилось?
– Я? – изумился городской. – А почему я?
– Как почему? Потому что ты каменье сие нашел.
– Я?!
– Да что ты заладил одно и то же! – уже сварливо буркнула бабуля. – Я, я! Утресь с берега пришел, из сумки своей песок у крыльца вытряхивал, чтоб в дом не тащить? Вытряхивал. Ну и вытряс с песочком каменье херь. Поди погляди: оно там до сих пор валяется.
– Что за ерунду вы говорите! – возмутился городской. – Неужели бы я не заметил, если бы с песком камень вытряхнул? Нету там ничего.
– А я говорю, есть! – усмехнулась бабуля.
– А я говорю, нет! – фыркнул городской.
– Да ты поди погляди, – посоветовала бабуля.
– И глядеть не стану! – заартачился городской.
– Ну и зря! Поди погляди! Каменье не простое, где такое ишшо увидишь? – подначивала бабуля.
– Не пойду! Не стану глядеть! – уперся постоялец.
Пока они пререкались, Лерон не мешкала: выскочила из сеней, спрыгнула с крылечка да так и впилась взглядом в землю.
Лерон родилась и выросла в этой деревне, на Берегу Слоновой Кости бывала раз сто, а может, двести или даже триста, но ни разу не натыкалась на каменье херь. Собственно, не очень-то и хотелось – раньше, но сейчас… сейчас, чудилось, она все на свете отдала бы, чтобы хоть одним глазком на него взглянуть.
Ага, вот по убитой земле рассеян приметный белый песок, вот камушки меленькие валяются, а вот…
Ишь ты! Лежит что-то такое… не больше мизинчика длиной. И по форме на мизинчик похоже, только как бы в шляпке… ну в точности малюсенький гриб-подосиновик.
Лерон наклонилась и подняла камешек. Казалось, он был выточен из цельного кремня, и так тщательно-тщательно! Цвет имел такой… как бы розово-смуглый, словно бы слегка загорелый.
Так вот оно какое, каменье херь! Занятная штучка. Странно, как это постоялец мог не заметить камушек? Он же сразу бросается в глаза! А может… может, бабуля что-то схимичила? Взяла и подбросила, чтоб насмеяться над городским! С нее небось станется! Тогда нужно поскорей камушек положить на землю. Не дай бог бабуле помешать!
Лерон разжала пальцы, но каменье херь так и осталось на ладони, словно прилипло к ней. Она тряхнула пальцами – не помогло. И в это мгновение на крыльце появились городской с бабулей. И воззрились на Лерон и на каменье херь в ее ладони.
– Ага! – заблажил городской. – Я так и знал, что здесь дело нечисто! Я так и знал, что это вы нарочно Лерон попросили выйти, чтобы она мне херь подкинула!
– Внучка! – взвыла бабуля. – Зачем ты эту погань взяла! Кинь ее! Кинь немедля!
Лерон снова тряхнула ладонью и даже поскребла херь пальцами, пытаясь оторвать, – без толку.
– Бабуль, я не могу… – простонала она, испуганно глядя на прабабку, из глаз которой вдруг хлынули слезы. – Бабуль, ну ты что?!
Прабабка стояла и громко всхлипывала.
Даже городской встревожился:
– Да ладно, успокойтесь, бабушка, не в обиде я на вас…
– Что мне твои обиды! – проговорила дрожащим голосом прабабка. – Ты свою жизнь почитай уже отжил! А вот моя правну#ка…
– То есть как это? – с каким-то обиженно-ошарашенным видом перебил городской. – Как это – я жизнь отжил?! Да мне всего только тридцать!
– Вот и хватит с тебя! – махнула рукой бабуля так решительно, словно отсекла все последующие годы, которые постояльцу были, по ее мнению, совершенно не нужны. – А моя правну#ка… А деточка моя… Эх! – И слезы внезапно перестали катиться по ее лицу, словно кто-то где-то перекрыл краник. – Ладно, что ж теперь делать… от судьбы, знать, не уйдешь.
Она смешно подперлась ладонью и поглядела на Лерон светло и лучисто:
– А может, оно и ничего… как-нибудь обойдется… Не горюй, внученька! Я вот тоже находила энту самую каменье херь вскоре после того, как она из Слонова тела произошла… и ничего, жива. И хоть слез через то много пролила, но и счастья много узнала. Хоть и говорится, мол, не в епле счастье, но и без епли его нету!
– Что вы такое говорите, бабушка?! – сконфузился городской. – При девчонке-то…
– И то правда, – промолвила старушка, застеснявшись и даже покраснев. – Не стану более. И от тебя, Лерка, чтобы ничего такого не слышала! Держись! Глядишь, все и обойдется, если попусту про еплю болтать не станешь, думать о ней забудешь!
Лерон усмехнулась. Можно подумать, она этого слова никогда не слыхала! Оно было ей знакомо с детства. Все кругом знай только про еплю и болтали. Все книжки заканчивались ею, даже те, которые в школе проходили. Ну чем, спрашивается, занимались все герои, игравшие свадьбы со своими избранницами? Да ею, родимой! Только ею! Стоило закрыться книжке, как они мигом тащили в постель своих молодых жен – и ну наяривать!
Ну и что? А ничего страшного! В этом и состояла жизнь. Лерон, деревенская девчонка, видела в беспрестанной епле людей, животных, птиц и насекомых непременное условие продолжения всего сущего на земле.
И все же она бабку послушалась и держалась целый месяц, запретного слова не произнося. Месяц этот печальным выдался. Прабабка померла, и ее похоронили, и девять дней отгуляли, а Лерон все еще нет-нет, да и всплакивала по ней… И вот однажды по деревне нестройною гурьбой, но решительным шагом прошлось, направляясь к Волге, к Белой полоске, около полусотни совершенно голых мужчин и женщин.
В деревне никто им особенно не удивился. Удивляться оказалось практически некому: все работоспособное население гнуло спину на полях-огородах, ведь в деревне, как известно, день год кормит. Малышня и пацанва были в детсаду или на школьной площадке. Кое-где выглянули из окон старики и старухи, но и они особого беспокойства при виде нагих не проявили: решили, что мнится-мерещится им – от преклонных годов и от жары. Жара и впрямь стояла невероятная, небось и не такое примерещиться может!
А вот Лерон… пятнадцатилетняя Лерон стояла, облокотившись о штакетник, и внимательнейшим образом разглядывала мужчин и женщин, которые маршировали мимо, старательно и как-то очень напряженно размахивая ладонями. Лерон показалось, что делали они это для того, чтобы не дать этим ладоням стыдливо прикрыть свои передки. Передки были забавные такие. У баб и девок – сплошь лысые: не то бритые, не то щипчиками для бровей выщипанные. У мужиков спереди свисали весьма незначительные каменья-хери, и только у одного, поотставшего от прочих, торчало на чреслах нечто весьма напоминающее детородный орган соседского жеребца Кафки – до того, как его ветеринар в мерина превратил.
Вид у обладателя этой выдающейся вещи был переконфуженный, лицо красное. Он вертел глазами по сторонам, лишь бы они не упирались в спины двух голых задастых красоток, шествовавших впереди. Ну и довертелся: увидел Лерон. Отчего-то, поглядев в ее зеленые глаза и на русые кудри, разметанные ветром, а также на грудь, едва помещавшуюся в прошлогоднем линялом сарафанчике, он еще пуще рассерчал и довольно грубо буркнул: