Арсеньева Елена – Письмо королевы (страница 4)
– Ну уж нет!!! Мы почему лампадку загасили? Чтобы образа святых-непорочных не видали, как мы тут в пуховиках кувыркаемся. А засветишь, значит, все, нынче ничего уже не будет, знаю я тебя…
– А… а ты еще хочешь, Агафьюшка? Но ведь уже дважды…
– Да хоть бы и трижды! Хоть бы и трижды дважды! Еще хочу! Моя плоть требует! Не смей лампадку возжигать! Коли не видишь меня, то давай это… ощупью. Во-во, ощупью давай. Ой, поиграем, Петруша? Значит, ты слепец, брел по лесной дороге, да споткнулся обо что-то и упал. Бревно, думает? Или животина дохлая? Начал ощупывать… вроде человек. А ты ведь слепой, бабу никогда не видал, ну и не поймешь ничего: человек-то он как человек, а волосья у него долгие, да и на груди какие-то мягкие шишаки наросли, а промеж ног ничего не болтается, а наоборот, дырка какая-то углубляется, и чем же в ту дырку попасть?.. Ну давай, щупай, кому говорено!
– Да я щупаю, Агафьюшка, но ты и так у меня вся давно общупанная! Мы уж повенчаны аж два месяца, небось я тебя наизусть знаю, пышечка моя горячая, знаю и люблю, а пуще всего волосы твои люблю черно-рыжие… Что за волосы такие у тебя, Агашка, ну почему они наполовину рыжие, а наполовину черные, да вдобавок один сверху черный, а второй, наоборот, сверху рыжий, и так все чередуются, ничего не поймешь!
– Ну почему, почему… Уж такая я уродилась. Маманя перед смертью открыла, что не от отца меня родила, а от любовника, верней сказать, от двух любовников враз. Она с ними двумя ночку провела, один рыжий был, как огонь, другой черный, как уголь, а от кого зачала, неведомо, может, будто кошка, от обоих враз!
– Врешь ты все, Агашка, зачем на матушку-покойницу наговариваешь? Я же помню ее, она была такая тихая, болезная…
– Ну, болезная она стала потому, что заболела, а покуда здоровая ходила, на нее никакого угомону не было. Я еще дитятею была, а помню, батюшка из лавки воротится, а матери след простыл, я одна дома сижу да реву. Ринется искать верную жену, да и найдет – то ли у одного соседа, то ли у другого, то ли в солдатской казарме, где ее все по очереди дерут почем зря. И все мужики только руками разводят: да чем же мы-де виновны, Тимофей?! Сама пришла да и ну юбками трясти, ноги раздвигать… а мужика долго ли во грех ввести?! Хотя… это еще поглядеть надо, какого мужика. Тебя вот нипочем не введешь! Ковырнул палкой разок-другой – и храпаковского!
– Прости, родимая, прости, ненаглядная, но до чего ж я нынче устал, кабы ты знала! С ног валюсь, рука не поднимается, не сказать про что иное.
– Устал! Да вы на него только поглядите! Можно подумать, ты на государевой службе дрова грузишь, а не бумажки с места на место перекладываешь.
– А-ха-ха! Уж а-ха-ха!
– Ну чего ты, чего закатился? Вот хохочет, того и гляди с кровати свалится!
– Ах, милая ты моя Агафьюшка, до чего ж ты у меня умница, как же это ты верно сказала, как правильно! С места на место бумажки… а-ха-ха! Вот-вот, этим я на хлеб и зарабатываю, что бумажки с места на место, из одной сумки в другую пересовываю, так ведь, желанушка ты моя, покуда одну переложишь, семь потов, бывает, сойдет!
– Да они, бумажки ваши, что, из железа отлитые?
– Из железа?.. Да нет, они потяжелее будут. Потяжелее и подороже. Они из серебра и золота отлиты – ими болтливость человеческая оплачена, либо от простоты идущая, либо от черного предательства.
– Ну, Петруша, коли ты злато-серебро на дню не раз перекладываешь с места на место, неужто к рукам невзначай хоть крупиночка пристать не может? Разжились бы наконец, а то ты, словно лях: сверху шелк, а в брюхе щелк, да и шелк-то казенный, мундирный, суконишко неказовое, с гнильцой. Ну ладно, ты хоть при мундире, при сапогах, при шпаге. А я у тебя так и вовсе в обносках… ничего нового ты мне не справил, все из приданого своего донашиваю… об том ли я мечтала при красоте моей, когда за тебя шла?
– Агафьюшка, ты что ж… сожалеешь, что за меня вышла? Печалишься об сем?!
– Петруша мой родненький, ну ты сам посуди, а как мне не сожалеть, как не печалиться? Ни своего дома – на квартире стоим казенной. Ни одежды приличной, салопчик мой уж и не греет, мех весь вытерся, а башмаки не хочу шитые, хочу от лавочника французского! Не ходим никуда с тобой – все жены с мужьями, бывает, на гулянки хаживают, на вечорки, поплясать или в картишки перекинуться, а ты возвращаешься порой за полночь да сразу и в постель… и силушки у тебя нет с женой поиграть! Это ж самое обидное! Думала, иду за богатого да горячего, а вышло, что за скудного да скучного.
– Но мы же повенчаны, Агафьюшка… как же теперь-то?
– Про то и разговор, что податься некуда. Хоть сударика заводи!
– Агашка! Прибью! Придушу, зарежу, порешу на месте, коли осмелишься!
– Так не попусти, Петрушка! Не попусти меня! Держи меня, не выпускай, с утра до ночи, с ночи до утра блюди!
– Агашка, ну как же я тебя с утра до ночи буду держать? Я же курьер секретной службы ея величества Екатерины Алексеевны, я ж в себе не волен… Ты уж давай с утра до ночи как-нибудь сама, а с ночи до утра я стараться буду.
– Будешь стараться, говоришь? Ну так старайся! Начинай сей момент!
– Да уж начал, неужто не чуешь?..
– Ой, чую, Петрушечка, ой, чую, да сладко-то ка-а-ак…
Наши дни
Ну ладно, испанец в синих ушках сбежал, нервный таксист «в багровых тонах» уехал, пора и Алёне идти… куда это ее направили? Налево, это она помнила, но какую улицу называли? Черт, а ведь и не вспомнить! Вроде туда показывал любезный беглец?
Алёна обогнула площадь, посмотрела на табличку на углу – рю де ла Вилль, все правильно, а потом вроде должна быть рю д’Анжу. Рю эти были очень коротенькими, Алёна прошла их быстро – и буквально через пять минут перед ней оказался просторный бульвар. Вот он, Осман! Ну, до него оказалось гораздо ближе, чем предрекал испанец, вот здорово!
Однако наша героиня радовалась недолго. Может быть, полминуты, не более. До того мгновения, как взгляд упал на табличку на углу дома: «Бульвар Мальзерб».
Опять Мальзерб?! Да они что, все сговорились сегодня – неправильную дорогу указывать Алёне Дмитриевой? И русский швейцар, и этот воистину l’espagnol maudit?! Свинство какое! Издеваются над несчастной заблудившейся женщиной?!
Ну и куда теперь идти, налево или направо? Где искать Осман? Напасть какая-то! Главное, весь Париж утыкан стендами с картами прилегающих районов, а тут, конечно, ничего не видно. Опять спрашивать? Нет уж, спасибо!
Алёна повернулась к неугодному ей Мальзербу спиной и понеслась назад по рю д’Анжу, пытаясь разобраться. Ничего не получалось до тех пор, пока она с налету не вылетела на Фобур Сент-Оноре.
И тут ярость ее мгновенно улеглась. Ведь Фобур, чтоб вы знали, Fraubourg, – это по-французски «предместье». Привет, мсьё Дюма-отец! Именно в этом, мягко выражаясь, предместье (так, на минуточку, теперь это самый центр Парижа) обитал злокозненный Вильфор из романа «Граф Монте-Кристо», а через два квартала находилась собственно улица Сент-Оноре, по которой периодически прогуливались три мушкетера вместе с Д’Артаньяном. Теперь она знала дорогу, потому что на стыке этих двух Сент-Оноре пролегала рю Ройяль, с одной стороны которой находилась площадь Конкорд, то есть Согласия, а с другой – площадь Мадлен, которую писательница Алёна Дмитриева обожала как одну из героинь своих романов[3].