Арон Родович – Пристанище Ноль. Первая крутка (страница 18)

— «Тихо, тихо, спит». Так говорят только про детей.

У окошка я присел и постучал по решётке — три раза, медленно, костяшками. Изнутри замерли. Потом женский голос, ровный от усталости до звона:

— Уходите. У нас ничего нет.

— Мне ничего не надо. Я врач... почти врач. У меня есть еда и безопасное место. — Пауза. Я добавил: — И у меня самого руки трясутся, если это важно.

Тишина. Потом другой голос, тонкий:

— Вер, а у дяди правда есть еда?

— Тихо, Сонь...

— У дяди, — честно сказал я, — есть демон, который умеет доставать еду. Звучит плохо, понимаю.

За решёткой посовещались. Лязгнул засов на подвальной двери за углом, и наружу выглянула девушка лет двадцати — тёмный хвост из-под капюшона, спортивная куртка не по размеру поверх маечной тонкости, кухонный топорик в опущенной руке. По тому, как она его держала, было ясно: пользоваться пока не пришлось, но решение принято давно. И ещё было ясно, что до конца света она собирала взгляды, не собираясь их возвращать, — такие лица фотографируют для обложек, а не для пропусков. За её ногу держалась девочка лет шести и смотрела на Млякса круглыми глазами.

— Вера, — сказала девочка шёпотом на весь двор. — Это котик?

— Я не котик, — с достоинством сказал Млякс.

— Котик, — уверенно повторила девочка.

— Я младший распределитель Седьмого... — Млякс встретился с ней глазами, увял и закончил: — Ну, в целом, котик. Специализированный.

Звали её Вера, и девочка была ей не дочерью — сестрой. Это выяснилось с первых слов и сразу объяснило всё: и топорик, и взгляд, и то, как она стояла между нами и Соней, не замечая, что стоит. Слушала она молча, смотрела то на меня, то на Геннадьича — на Геннадьича дольше, и я её понимал: окровавленный мужик с термосом внушает странное, но всё же доверие, — а в конце спросила только:

— Почему вы нас зовёте? Вы нас не знаете.

Я мог бы рассказать про квест, которого не было, или про совесть, которая была, но с людьми, которые двое суток просидели с ребёнком в подвале, работает только правда.

— Потому что мне сказали, что каждый спасённый ест, пьёт и создаёт проблемы. Хочу проверить.

Вера посмотрела на меня ещё секунду. Потом убрала топорик в рюкзак.

— Проблемы будут, — пообещала она.

По дороге к гаражам мы прошли мимо «Продуктов» с выбитой витриной — целых, нетронутых, со стеллажами в глубине, — и я почувствовал, как хозяйственник во мне заскулил в голос. Консервы. Соль. Спички, в конце концов.

— Даже не смотри, — сказала Вера, перехватив мой взгляд. — У нас раненый на плече и ребёнок за руку.

— Две минуты. Один заход...

— В магазинах теперь живут, Артём Ильич. Мы все эти ночи слушали из подвала, кто в них селится. Дойдём до вашей двери — потом хоть весь район собирайте. С сопровождением.

Она была права, и хозяйственник во мне заткнулся, скуля. Я мысленно поставил на «Продуктах» зарубку: вернуться. С дубинкой, сворой и мешками.

В остальном до гаража добрались без приключений, если не считать, что Соня по дороге насчитала «четыре страшных дяди» (три трупа падальщиков и один дорожный знак), а Геннадьич дважды останавливался передохнуть и оба раза делал вид, что осматривает местность. У рыжего контура на гаражной стене все замерли.

— Это дверь, — сказал я. — За ней безопасно. Правда, выглядит там... своеобразно.

— Хуже подвала? — спросила Вера.

— Просторнее.

Порог пискнул на Верином рюкзаке — [Перенос: 5,0 кг, отклонено: 3,2 кг] — и мы втащили остальное в два приёма.

— А люди, значит, целиком проходят, — заметил Геннадьич, оглядываясь на дверь. — Люди больше пяти кило весят.

— Жильцы не груз, — объяснил Млякс. — Жильцы — актив. Активы проносятся без ограничений.

— Тридцать лет живу. Первый раз слышу, что я актив.

— Привыкай. Тебя ещё и амортизировать будут.

Соня прошла последней, держась за Верину руку, увидела зал — рёбра свода, рыжие светильники, изба посреди черноты — и вынесла вердикт, который я бы поставил эпиграфом ко всей этой истории:

— Как у бабушки, только в аду.

Дальше полагалась процедура — Млякс называл её «регистрация», я про себя называл честнее: присяга дому. Я объяснил как есть, без сказок: это место — моё, оно живое, оно считает всех, кто в нём. Жителем становишься добровольно: я касаюсь плеча, объявляю — система записывает. Житель проходит порог свободно, житель под защитой, жителя дом видит. Не хочешь — живи гостем, никто не выгонит, но и прописки нет.

— А выписаться можно? — спросила Вера. Правильный вопрос человека, который уже один раз доверилась двери с надписью «безопасно».

— Можно, — сказал Млякс. — В любой момент, по своему слову. Система рабство не оформляет. У неё на рабство отдельный прейскурант, и это не наш отдел.

— Утешил.

Я коснулся плеча Геннадьича:

— Житель.

[Житель зарегистрирован: Геннадий. 2/20.]

— Почему два? — спросил Геннадьич.

— Первый — я. — Млякс гордо задрал обломанный рог. — Привязанные проходят вне очереди.

Вера подставила плечо молча. Соня — сама, раньше, чем я наклонился: подпрыгнула под ладонь.

— И меня! И рыбку потом! И Федю... а Феди у нас ещё нет, ну неважно, потом!

[Жителей: 4/20.]

[Поздравляем с началом заселения.]

— Двадцать, — Вера посмотрела на цифру, потом на избу. — А если станет двадцать первый?

— Строим вторую избу, — сказал я. — Один дом — двадцать душ. Стратегия у этой системы тупорылая, как табурет, но честная.

Геннадьич обошёл избу кругом, потрогал брус, заглянул в печь, хмыкнул. Потом увидел будку.

— А будка зачем?

— Выпала.

— Понятно, — сказал он так, как будто ему правда было понятно, и это почему-то успокаивало лучше любых объяснений. — Проводки, я так понимаю, нет никакой. А светильники горят. Разберёмся, что у них тут за фаза.

Дальше начался быт — и я в очередной раз убедился, что быт сильнее апокалипсиса. Вера за десять минут провела в избе инвентаризацию, нашла на полке мой натюрморт и молча, одним движением брови, потребовала объяснений по каждому пункту. Ложка вопросов не вызвала. Носок вызвал. Кисть охотника она разглядывала долго, потом спросила:

— Это обязательно держать рядом с кружкой?

— Это образец номер один.

— У меня сестра. Ей шесть.

— Она уже видела, — честно сказал я. Соня в этот момент как раз стояла на лавке и рассматривала кисть с восторгом естествоиспытателя. — И, судя по всему, перенесла лучше нас всех.

— Вер, смотри, у него пальчики складываются!

— Переложу на верхнюю полку, — сдался я.

Потом был ужин, и на ужин пришлось крутить — при всех, потому что скрывать источник еды в одной комнате всё равно не выйдет. Я объяснил как мог: демон выдаёт шарики, в шариках бывает еда. Вера выслушала с лицом человека, который решил откладывать вопросы на мирное время. Геннадьич кивнул: «Автомат с кормами, ясно». Млякс оскорбился на «автомат», но комиссия примирила его с формулировкой.

Первая серая: [Получено: Гирлянда ёлочная, 1 шт. Работает.]

— Мусор, — вздохнул Млякс. — Бывает. Статистика.

— Это не мусор, — строго сказала Соня и забрала гирлянду себе.