Арон Родович – Башня Богов: испытание человечества (страница 2)

Ругаясь, я поднялся, задержавшись на зеркале, отражавшем тело, которое уже не тянуло таких резких движений.

Напоминал себе об этом каждый день утром, словно пытаясь убедить себя, а также после каждой такой осечки.

— Ты инвалид, понял? — зло прошипел я собственному отражению, указывавшему на меня пальцем. Лицо его, хоть ещё молодое и вполне себе семь из десяти, было искажено гримасой усталой злости и отвращения.

Вот тебе и бывший спортсмен.

Я выдохнул сквозь зубы и сказал вслух, тихо, чтобы злость не разлетелась по комнате.

— Мать твою, блин.

Сел, натянул кроссовки и с досады затянул шнурки сильнее, чем надо. Когда-то с этой ноги я мог крутить флип вперёд и назад, и тело слушалось охотно. Тогда тело моё не требовало постоянных напоминалок и контроля, оно само держало равновесие. Сейчас я думал об этом всегда, даже когда пытался сделать вид, что всё осталось прежним.

Я оглянулся на комнату. Пустые бутылки у стены не пытались прятаться подальше от глаз, им было всё равно, во что я превратился. Мелькнула мысль, что надо бы убраться, и тут же ушла в сторону.

«Я здесь почти не живу, я только ночую.» — Заготовка, заплатка, мой Flex Tape, которым я заклеивал брешь в обороне, когда мысль о том, чтобы привести свою берлогу в порядок, начинала проистекать. Работа курьером съедала время целиком, а на обычную, с графиком и нормами, меня не брали. Я понимал почему и не хотел проговаривать это вслух, потому также смахивал ненужные мысли в ящик.

Я натянул жёлтый плащ, закинул сумку на плечо и вышел. В подъезде всё было обычным. Ступени — пыльные, воздух — затхлый, двери — обшарпанные, окна — я в них не смотрел, чтобы не думать о природе происхождения оранжевых разводов на них. Во дворе сидела бабушка из соседнего подъезда.

Она приветливо кивнула.

— Здравствуйте, Евгений.

— Доброе утро. Как ваше здоровье, Екатерина Павловна?

— Ой да какое здоровье в мои-то годы, — добродушно отмахнулась старушка. — На смену?

— Угу, — коротко сказал я и уже продолжал идти.

— Ну беги, беги, — ободряюще бросила она мне вслед и вздохнула, когда я оказался спиной. — Эх молодёжь.

Я вышел со двора на привычный маршрут, тот самый, что каждый день ведёт с окраины к центру. По ощущениям город нарочито построил эту лестницу, чтобы напоминать, где чьё место. Остановка была рядом, только это «рядом» для меня измерялось одним, успею ли я на нужный автобус.

Он показался вовремя, как назло, в отличие от меня. Я увидел его и ничего не успел подумать. Тело сработало раньше.

Я сорвался с места. Первые шаги вышли почти правильными, и на миг мозг успел поверить, что я всё ещё тот парень, который может одним рывком вынести себя вперёд. Через секунду в ритм врезалась хромота, которую я старательно отрицал, когда внезапно начинал верить в себя. Темп сломался, движение стало рваным, и ноги едва снова меня не подвели, потому что я попытался бежать по старой схеме, а тело давно жило иначе.

Я всё равно продолжил, матерясь про себя и стараясь не устраивать цирк.

«Идиот. Сам виноват.» — ругал себя каждый раз за свои понты и упрямство, за своё привычное «да нормально».

Автобус, конечно, ждать не стал. Двери закрылись, и он поехал дальше, как и положено автобусу, которому было плевать на чужие трагедии. Я замедлился, остановился и несколько секунд смотрел ему вслед, пока он не скрылся за поворотом.

Дальше в голове включилась бухгалтерия выживания.

«Сейчас будет маршрутка. Если я опоздаю на неё, я выйду на линию позже. Поздний выход значит меньше заказов. Меньше заказов значит меньше чаевых. А у нас за такое ещё и штрафы. Минус десять процентов от чаевых на весь день.»

— Пу-пу-пу — Я выдохнул, крепче сжал ремень сумки и попытался успокоить дыхание. Вокруг мелькали обычные люди. Дядька говорил по телефону, девушка с пакетом, коротко взглянувшая в мою сторону, отец вёл ребёнка в начальную школу. Все куда-то спешили, и никто не знал, что я только что проиграл что-то важное. И это было правильно. Для них я просто парень, который не успел на автобус, один из многих.

Для меня это было другое.

В такие моменты память была особенно язвительной. Стоило остановиться и замереть, и она тут же подсовывала картинку, где я был совсем другим

***

Мне семь. Стадион давил размером, и я стоял у дорожек, где в нос била резина и холодил металл ограждений, так что дыхание на мгновение цеплялось за горло. Рядом были ребята старше — видно было по плечам, по шагу, по тому, как они держали спину и уже умели стоять так, будто им здесь самое место. Я — новичок, бывший среди них самый мелкий и костлявый. Хоть мне и было как-то стрёмно, но тренер сказал, что ноги у меня «ого-го».

Тренер не раздавал лишних улыбок и ободрений, кивнул и одним движением дал знак. Я вышел на старт, и в голове тогда не было никаких картинок будущих побед, блеска медалей, чужих слов поздравлений — ничего такого. Лишь линия под ногами, и простое желание добежать первым.

Выстрел.

Я сорвался и полетел вперёд. Дыхание держалось, ноги не ныли и не просили остановиться, они тянули дальше. Я нагнал старших, прошёл одного, другого, потом ещё одного, вырвался вперёд. Финишная черта подлетела, я пересёк её первым. Тот, кто шёл за мной, выругался от досады, кто-то на трибуне засмеялся, а один из соперников смотрел на меня так, словно в порядке мира появилась трещина.

Потом мне дали ещё дистанцию, и ещё одну. Я работал ногами сильнее, чем надо, восстанавливался быстрее, и уставал меньше, чем должен был. Сначала это выглядело удачей, потом талантом, а дальше начались проверки, о которых взрослые говорили деловым голосом, а я не понимал их. Врачи смотрели на цифры без радости, пересчитывали, задавали вопросы, снова и снова проверяли, и с каждым кругом в их голосах оставалось всё меньше живых реакций, но больше пластиковых улыбок и напускной вежливости.

Мне объяснили, что это была болезнь, редкая и странная, почти единичная. Мышцы развивались быстрее нормы, и поэтому я мог то, что другим давалось тяжело или вовсе не давалось.

У этой скорости была обратная сторона.

Мне требовалось двигаться постоянно. Не «надо бы», а так, что без этого нельзя было. Если я останавливался, всё откатывалось назад быстрее, чем у обычного человека, и это уже не походило на потерю формы. Начиналась быстрая атрофия, распад, словно организм умел быстро строить, но не умел сохранять.

Я слышал лишние для детского уха слова про суставы, деформации и риски, про режим и нагрузку, и, наконец, понял: движение требовалось мне не ради побед, оно было нужно, чтобы уже завтра не превратиться в развалину. Выходил странный дар. Мне давали скорость, силу и выносливость, а плату назначали простую и страшную.

Остановка становилась наказанием.

Воспоминание оборвалось резко.

Я снова стоял на остановке, и маршрутки всё ещё не было. Я посмотрел на дорогу и вздохнул с раздражением. Мне не требовались ни жалость, ни чёртовы слова поддержки, мне нужно было, чтобы она приехала вовремя.

Глава 2

Маршрутка подошла через пару минут, хотя утро уже успело так основательно испортить мне день, что спасать там было, по сути, нечего. Впереди маячил период, похожий на длинную, бесцветную тянучку, подобную серому подмёрзшему асфальту под мокрым снегом. Несмотря на то, что было лето, в моей жизни наледь держалась круглогодично. И я шёл по такому асфальту, думая лишь о том, чтобы не поскользнуться и не упасть ещё раз, отбив себе пятую точку окончательно и бесповоротно, а не о прекрасном будущем, караулившем где-то за поворотом.

Поднявшись в салон, сразу протянул деньги, и водитель, узнавший меня, заулыбался и принял мятую купюру с пригоршней монет. Я часто попадал на него, отчего стал «своим парнем» для водилы, который даже имени моего не знал, но запомнил с первой встречи из-за моей привычки оплачивать проезд сразу.

— О, ты, — бросил он. — Как дела?

— Я, — ответил я, не вдаваясь в подробности, сделав вид, что не услышал вопрос.

Он взял купюры, коротко кивнул, и я протиснулся внутрь, скинув с плеча курьерскую сумку, которую, извиняясь направо и налево, пришлось пропихнуть в проём, потеснив ноги тем, кто сидел в переднем ряду. Вообще, люди с пониманием относились, ведь сами всё время пользовались услугами доставки, но пару недовольных взглядов я уловил, сбросив их незаметным движением плеч.

— Простите, — негромко сказал я в пространство, пряча глаза.

Сидящий впереди мужчина средних лет, нехотя, словно делая одолжение, сдвинул ногу так, чтобы сумка влезла ровно настолько, дав двери закрыться.

После хлопка двери, по салону пошла вибрация, и мы, чуть качнувшись, поехали.

Свободных мест, естественно, не оказалось, и, ухватившись за поручень, я встал так, чтобы не цеплять макушкой лампу на потолке микроавтобуса.

Внезапно, колесо поймало колдобину, и меня качнуло вправо так, что пришлось напрячь руку, державшуюся за поручень и ногу так, чтобы вернуть телу баланс. Колено сразу напомнило о себе неприятным ощущением, которое было далеко от границы владений боли, но я знал — это было предвестием. Граница никогда не обозначалась просто так, для виду.

— Отлично. Замечательно, твою мать, — прошептал я, пытаясь вспомнить о том, были ли у меня ещё болеутоляющие, которые позволяли унять то тянущее нытьё в суставе, которое ожидало меня вечером, после смены.